Неточные совпадения
О друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывает всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащат к таким же
дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую,
в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят!
— То есть когда летом, — заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать, — когда летом
в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий
дурак поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите… (Он всё махал руками.)
— И не думал. И теперь не думаю, несмотря на ваши слова, хотя… хотя кто ж тут с этими
дураками может
в чем-нибудь заручиться! — вдруг вскричал он
в бешенстве, ударив кулаком по столу. — Я их не боюсь! Я с ними разорвал. Этот забегал ко мне четыре раза и говорил, что можно… но, — посмотрел он на Ставрогина, — что ж, собственно, вам тут известно?
— Н-нет… Я не очень боюсь… Но ваше дело совсем другое. Я вас предупредил, чтобы вы все-таки имели
в виду. По-моему, тут уж нечего обижаться, что опасность грозит от
дураков; дело не
в их уме: и не на таких, как мы с вами, у них подымалась рука. А впрочем, четверть двенадцатого, — посмотрел он на часы и встал со стула, — мне хотелось бы сделать вам один совсем посторонний вопрос.
Единый народ-«богоносец» — это русский народ, и… и… и неужели, неужели вы меня почитаете за такого
дурака, Ставрогин, — неистово возопил он вдруг, — который уж и различить не умеет, что слова его
в эту минуту или старая, дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах, или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскресения, и… и какое мне дело до вашего смеха
в эту минуту!
А я, может, по вторникам да по средам только
дурак, а
в четверг и умнее его.
Это была глупейшая повесть о
дураке, втянувшемся не
в свое дело и почти не понимавшем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой.
Ну-с, а теперь… теперь, когда эти
дураки… ну, когда это вышло наружу и уже у вас
в руках и от вас, я вижу, не укроется — потому что вы человек с глазами и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я… я… ну да, я, одним словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности…
— Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те
дураки, вот
в чем дело. А то что
в том, что укусил
в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
— А коли лежит просто, рот разевает на всех, так как же его не стибрить! Будто серьезно не верите, что возможен успех? Эх, вера-то есть, да надо хотенья. Да, именно с этакими и возможен успех. Я вам говорю, он у меня
в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален.
Дураки попрекают, что я всех здесь надул центральным комитетом и «бесчисленными разветвлениями». Вы сами раз этим меня корили, а какое тут надувание: центральный комитет — я да вы, а разветвлений будет сколько угодно.
— Метил
в ворону, а попал
в корову, — крикнул во всё горло какой-то
дурак, должно быть пьяный, и на него, уж конечно, не надо бы обращать внимания. Правда, раздался непочтительный смех.
— Во-от! Да с чего она к нему выйдет? И…
в такой дождь… вот дурак-то!
Та отчаянная идея, с которою он вошел к Кириллову, после «
дурака», выслушанного от Петра Степановича на тротуаре, состояла
в том, чтобы завтра же чем свет бросить всё и экспатрироваться за границу!
— Знаю, что сумасшедший; пожалуйста, довольно; мало, что ли,
дураков? Так вы были
в Америке? Слышала, вы писали.
— Вы, может быть. Вы бы уж лучше молчали, Липутин, вы только так говорите, по привычке. Подкупленные, господа, все те, которые трусят
в минуту опасности. Из страха всегда найдется
дурак, который
в последнюю минуту побежит и закричит: «Ай, простите меня, а я всех продам!» Но знайте, господа, что вас уже теперь ни за какой донос не простят. Если и спустят две степени юридически, то все-таки Сибирь каждому, и, кроме того, не уйдете и от другого меча. А другой меч повострее правительственного.
— Я не хочу от вас лишних часов
в подарок, и ты не можешь дарить мне…
дурак!
Та оставила его
в постели, строго внушив, что «если хочет хныкать, то ревел бы
в подушку, чтоб не слыхали, и что
дурак он будет, если завтра покажет какой-нибудь вид».
Неточные совпадения
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же
в восемьдесят лет этакая дурь
в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
Экой я
дурак в самом деле!» Сказавши это, он переменил свой шотландский костюм на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял
в руки теплый картуз и бумаги под мышку и отправился
в гражданскую палату совершать купчую.
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли я был доселе?
Он ударил по нем тут щеткой, прибавив: «Ведь какой
дурак, а
в целом он составляет картину».
«Что он
в самом деле, — подумал про себя Чичиков, — за
дурака, что ли, принимает меня?» — и прибавил потом вслух: