Неточные совпадения
Затем, выдержав своего друга
весь день без ответа, встречалась с ним как ни
в чем не бывало, будто ровно ничего вчера особенного не случилось.
В первые годы, или, точнее,
в первую половину пребывания у Варвары Петровны, Степан Трофимович
всё еще помышлял о каком-то сочинении и каждый
день серьезно собирался его писать.
Решено было ехать
в Петербург без малейшего отлагательства, разузнать
всё на
деле, вникнуть лично и, если возможно, войти
в новую деятельность всецело и нераздельно.
Папе давным-давно предсказали мы роль простого митрополита
в объединенной Италии и были совершенно убеждены, что
весь этот тысячелетний вопрос,
в наш век гуманности, промышленности и железных дорог, одно только плевое
дело.
Замечу, что у нас многие полагали, что
в день манифеста будет нечто необычайное,
в том роде, как предсказывал Липутин, и
всё ведь так называемые знатоки народа и государства.
Неужто не понимают, что для приобретения мнения первее
всего надобен труд, собственный труд, собственный почин
в деле, собственная практика!
Она призналась потом Степану Трофимовичу, что
всё это она давно предугадывала,
все эти полгода каждый
день, и даже именно
в «этом самом роде» — признание замечательное со стороны родной матери.
Все три наши доктора дали мнение, что и за три
дня пред сим больной мог уже быть как
в бреду и хотя и владел, по-видимому, сознанием и хитростию, но уже не здравым рассудком и волей, что, впрочем, подтверждалось и фактами.
Вы понимаете,
всё дело зависит от Лизы, но я ее
в превосходных отношениях к Nicolas оставила, и он сам обещался мне непременно приехать к нам
в ноябре.
Да, действительно, до сих пор, до самого этого
дня, он
в одном только оставался постоянно уверенным, несмотря на
все «новые взгляды» и на
все «перемены идей» Варвары Петровны, именно
в том, что он
всё еще обворожителен для ее женского сердца, то есть не только как изгнанник или как славный ученый, но и как красивый мужчина.
— Вы одни, я рада: терпеть не могу ваших друзей! Как вы всегда накурите; господи, что за воздух! Вы и чай не допили, а на дворе двенадцатый час! Ваше блаженство — беспорядок! Ваше наслаждение — сор! Что это за разорванные бумажки на полу? Настасья, Настасья! Что делает ваша Настасья? Отвори, матушка, окна, форточки, двери,
всё настежь. А мы
в залу пойдемте; я к вам за
делом. Да подмети ты хоть раз
в жизни, матушка!
Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение
в таком щекотливом
деле,
все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются
всеми непостижимо скоро.
— Его нет, но он есть.
В камне боли нет, но
в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек,
всё новое… Тогда историю будут
делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до…
— А вот же вам
в наказание и ничего не скажу дальше! А ведь как бы вам хотелось услышать? Уж одно то, что этот дуралей теперь не простой капитан, а помещик нашей губернии, да еще довольно значительный, потому что Николай Всеволодович ему
всё свое поместье, бывшие свои двести душ на
днях продали, и вот же вам бог, не лгу! сейчас узнал, но зато из наивернейшего источника. Ну, а теперь дощупывайтесь-ка сами; больше ничего не скажу; до свиданья-с!
Ma foi, [Право (фр.).] я и сам,
всё это время с вами сидя, думал про себя, что провидение посылает ее на склоне бурных
дней моих и что она меня укроет, или как там… enfin, [наконец (фр.).] понадобится
в хозяйстве.
— Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не
в шутку, а серьезно хочу
дело делать, — уверяла Лиза
всё в возрастающей тревоге. — Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный вопрос, потому что
в Москву мы для этого не поедем, а
в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя…
— Постой, ведь и
в самом
деле смешала, может, и ты. Ну, чего спорить о пустяках; не
всё ли ему равно, кто его оттаскает, — засмеялась она.
Я ушел. Одна невероятная мысль
всё более и более укреплялась
в моем воображении. С тоской думал я о завтрашнем
дне…
Но уже одно твое участие
в этом
деле совершенно меня за них успокоивает, знай это, Дарья, прежде
всего.
Но, во-первых, сам Николай Всеволодович не придает этому
делу никакого значения, и, наконец,
всё же есть случаи,
в которых трудно человеку решиться на личное объяснение самому, а надо непременно, чтобы взялось за это третье лицо, которому легче высказать некоторые деликатные вещи.
Что же, вы думаете, он ему ответил: «Вы полагаете, господин Кириллов, что я смеюсь над нею; разуверьтесь, я
в самом
деле ее уважаю, потому что она
всех нас лучше».
В самом
деле, с чем же и поздравлять наших прекрасных и благонравных девиц и от каких поздравлений они
всего больше краснеют?
Прошло восемь
дней. Теперь, когда уже
всё прошло и я пишу хронику, мы уже знаем,
в чем
дело; но тогда мы еще ничего не знали, и естественно, что нам представлялись странными разные вещи. По крайней мере мы со Степаном Трофимовичем
в первое время заперлись и с испугом наблюдали издали. Я-то кой-куда еще выходил и по-прежнему приносил ему разные вести, без чего он и пробыть не мог.
Шатов, у которого я хотел было справиться о Марье Тимофеевне, заперся и, кажется,
все эти восемь
дней просидел у себя на квартире, даже прервав свои занятия
в городе.
Вот что еще замечательно: на второй же
день,
в понедельник ввечеру, я встретил Липутина, и он уже знал
всё до последнего слова, стало быть, несомненно, узнал из первых.
Все же первоначальные торопливые намеки о воскресной истории выслушала строго и холодно, так что
в последующие
дни,
в ее присутствии, они уже не возобновлялись.
Во-первых, Петр Степанович перезнакомился почти мгновенно со
всем городом,
в первые же четыре
дня после своего появления.
А теперь, описав наше загадочное положение
в продолжение этих восьми
дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием
дела,
в том виде, как
всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого
дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что,
в сущности, с этого вечера и началась «новая история».
— Да я ведь у
дела и есть, я именно по поводу воскресенья! — залепетал Петр Степанович. — Ну чем, чем я был
в воскресенье, как по-вашему? Именно торопливою срединною бездарностию, и я самым бездарнейшим образом овладел разговором силой. Но мне
всё простили, потому что я, во-первых, с луны, это, кажется, здесь теперь у
всех решено; а во-вторых, потому, что милую историйку рассказал и
всех вас выручил, так ли, так ли?
Виргинский — общечеловек, Липутин — фурьерист, при большой наклонности к полицейским
делам; человек, я вам скажу, дорогой
в одном отношении, но требующий во
всех других строгости; и, наконец, тот, с длинными ушами, тот свою собственную систему прочитает.
—
В том и
дело, что я хотел бы завтра непременно
всё кончить.
Кириллов присел на корточки пред своим чемоданом
в углу,
всё еще не разобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он вытащил со
дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.
— Старухина свекровь приехала; нет, сноха…
всё равно. Три
дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха приносит; я мячом. Мяч из Гамбурга. Я
в Гамбурге купил, чтобы бросать и ловить: укрепляет спину. Девочка.
— О да. Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается
в… полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение ваше: «Знаете ли, как может быть силен один человек?» Пожалуйста, не смейтесь, он очень
в состоянии спустить курок. Они уверены, что я тоже шпион.
Все они, от неуменья вести
дело, ужасно любят обвинять
в шпионстве.
Единый народ-«богоносец» — это русский народ, и… и… и неужели, неужели вы меня почитаете за такого дурака, Ставрогин, — неистово возопил он вдруг, — который уж и различить не умеет, что слова его
в эту минуту или старая, дряхлая дребедень, перемолотая на
всех московских славянофильских мельницах, или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскресения, и… и какое мне
дело до вашего смеха
в эту минуту!
— Чтобы по приказанию, то этого не было-с ничьего, а я единственно человеколюбие ваше знамши,
всему свету известное. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы
в бок. Я вон
в пятницу натрескался пирога, как Мартын мыла, да с тех пор
день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды
в реке сколько хошь,
в брюхе карасей развел… Так вот не будет ли вашей милости от щедрот; а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает, только к ней без рублей не являйся.
Он отстал. Николай Всеволодович дошел до места озабоченный. Этот с неба упавший человек совершенно был убежден
в своей для него необходимости и слишком нагло спешил заявить об этом. Вообще с ним не церемонились. Но могло быть и то, что бродяга не
всё лгал и напрашивался на службу
в самом
деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было
всего любопытнее.
Капитан Лебядкин
дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий; слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и
в какой
всего выгоднее было бы прямо попасть.
— Это-с? — повернулся тоже и Лебядкин. — Это от ваших же щедрот,
в виде, так сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и естественную усталость, — умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика
в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо;
всё было улажено чисто, с знанием
дела и почти щегольски.
— Я-с. Еще со вчерашнего
дня, и
всё, что мог, чтобы сделать честь… Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать,
в виде только вашего приказчика, ибо все-таки, все-таки, Николай Всеволодович, все-таки духом я независим! Не отнимите же вы это последнее достояние мое! — докончил он умилительно.
Дело ясное:
все искатели на попятный,
все женихи прочь, морген фри, нос утри, один поэт остался бы верен с раздавленным
в груди сердцем.
— Виновата я, должно быть, пред нимв чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, — вот не знаю только,
в чем виновата,
вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда,
все эти пять лет, я боялась
день и ночь, что пред ним
в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и
всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и вышло, что правда была.
— Да как завел меня туда господь, — продолжал он, — эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это
дело, так как
в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте богу, сударь, себе
в убыток, наказал господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник
всего только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: симилёровый, говорят.
Ему
всё казалось, что еще как-нибудь не состоится
дело, малейшее промедление бросало его
в трепет.
— О нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька Каторжный, разбойник, бежавший из каторги. Но
дело не
в том; как вы думаете, что я сделал? Я отдал ему
все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!
Случилось это так: как раз на другой же
день после события у супруги предводителя дворянства нашей губернии,
в тот
день именинницы, собрался
весь город.
— То есть они ведь вовсе
в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется, — ухмыльнулся он, — у вас у
всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история, что ли? Ты мне
дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
И когда, уже
в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных вопросах, и с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат
все дела, — Андрей Антонович
всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами.
У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести душ, и, кроме того, с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился
в нее и
в самом
деле, по мере того как
всё более и более ощущал себя женихом.
В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей
всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был
в нашу губернию.
Всё еще не решались, где устроить вечерний бал:
в огромном ли доме предводительши, который та уступала для этого
дня, или у Варвары Петровны
в Скворешниках?