Неточные совпадения
— Да, если рука моя дрожит,
то это оттого, что никогда еще ее не обхватывала такая хорошенькая маленькая ручка, как ваша. Я совсем отвык от женщин;
то есть я к ним и не привыкал никогда; я ведь один… Я даже не знаю, как
говорить с ними. Вот и теперь не знаю — не сказал ли вам какой-нибудь глупости? Скажите мне прямо; предупреждаю вас, я не обидчив…
Что, наконец, и все, чего я требую, состоит в
том только, чтоб сказать мне какие-нибудь два слова братские, с участием, не отогнать меня с первого шага, поверить мне на слово, выслушать, что2 я буду
говорить, посмеяться надо мной, если угодно, обнадежить меня, сказать мне два слова, только два слова, потом пусть хоть мы с ней никогда не встречаемся!..
Впрочем, я для
того и
говорю…
— До завтра. Пусть это будет покамест тайной.
Тем лучше для вас; хоть издали будет на роман похоже. Может быть, я вам завтра же скажу, а может быть, нет… Я еще с вами наперед
поговорю, мы познакомимся лучше…
— Ну да, да! — отвечала Настенька, — в этом и дело. Послушайте: вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А
то вы
говорите, точно книгу читаете.
Когда я
говорю — смотрит, так я лгу: он не смотрит, но созерцает как-то безотчетно, как будто усталый или занятый в
то же время каким-нибудь другим, более интересным предметом, так что разве только мельком, почти невольно, может уделить время на все окружающее.
Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет всем своим детским, неудержимо-веселым смехом, и уже раскаивался, что зашел далеко, что напрасно рассказал
то, что уже давно накипело в моем сердце, о чем я мог
говорить как по-писаному, потому что уже давно приготовил я над самим собой приговор, и теперь не удержался, чтоб не прочесть его, признаться, не ожидая, что меня поймут; но, к удивлению моему, она промолчала, погодя немного слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила...
— Ах, Настенька, — отвечал я, — я хоть и никогда не был советником, и
тем более умным советником, но теперь вижу, что если мы всегда будем так жить,
то это будет как-то очень умно, и каждый друг другу надает премного умных советов! Ну, хорошенькая моя Настенька, какой же вам совет?
Говорите мне прямо; я теперь так весел, счастлив, смел и умен, что за словом не полезу в карман.
Так как он не торговался,
то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?» Я солгать не хотела: «Так,
говорю, бабушка, не
то чтоб совсем молодой, а так, не старик».
— А! —
говорит, — описано в них, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом
того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы, и они погибают самым плачевным образом. Я, —
говорит бабушка, — много таких книжек читала, и все,
говорит, так прекрасно описано, что ночь сидишь, тихонько читаешь. Так ты, —
говорит, — Настенька, смотри их не прочти. Каких это, —
говорит, — он книг прислал?
Так было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице. Бабушка за чем-то послала меня. Он остановился, я покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и
говорит: «Что, вы книги прочли?» Я отвечала: «Прочла». — «Что же,
говорит, вам больше понравилось?» Я и
говорю: «Ивангое» да Пушкин больше всех понравились». На этот раз
тем и кончилось.
Я
говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и
та в Псков уехала.
— Да, —
говорит, — это
тот самый цирюльник, — да и взглянул на меня. А я уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!
Оперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — все на
той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьезно, как будто и
говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо, а я все еще стою на половине лестницы, красная, как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с ним повстречаюсь.
Теперь сейчас и конец. Ровно год
тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и
говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву. Я как услышала, побледнела и упала на стул, как мертвая. Бабушка ничего не заметила, а он, объявив, что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.
— Здесь, здесь! — подхватила Настенька. — Он здесь, я это знаю. У нас было условие, тогда еще, в
тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную. Было десять часов; мы сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать
то, что он
говорил… Он сказал, что тотчас же по приезде придет к нам, и если я не откажусь от него,
то мы скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!
Отдайте письмо мое завтра вы сами
тем добрым людям, о которых я вам
говорила: они уже перешлют; а если будет ответ,
то сами вы принесете его вечером в десять часов.
Я пришел к ней с полным сердцем и едва дождался свидания. Я не предчувствовал
того, что буду теперь ощущать, не предчувствовал, что все это не так кончится. Она сияла радостью, она ожидала ответа. Ответ был он сам. Он должен был прийти, прибежать на ее зов. Она пришла раньше меня целым часом. Сначала она всему хохотала, всякому слову моему смеялась. Я начал было
говорить и умолк.
— Послушайте, — начала она, — а ведь мне немножко досадно, что вы не влюбились в меня. Разберите-ка после этого человека! Но все-таки, господин непреклонный, вы не можете не похвалить меня за
то, что я такая простая. Я вам все
говорю, все
говорю, какая бы глупость ни промелькнула у меня в голове.
— Вы меня простите, если я вам так
говорю: я ведь простая девушка; я ведь мало еще видела на свете и, право, не умею иногда
говорить, — прибавила она голосом, дрожащим от какого-то затаенного чувства, и стараясь между
тем улыбнуться, — но мне только хотелось сказать вам, что я благодарна, что я тоже все это чувствую…
— Слушайте! — сказал я решительно. — Слушайте меня, Настенька! Что я буду теперь
говорить, все вздор, все несбыточно, все глупо! Я знаю, что этого никогда не может случиться, но не могу же я молчать. Именем
того, чем вы теперь страдаете, заранее молю вас, простите меня!..
— Это несбыточно, но я вас люблю, Настенька! вот что! Ну, теперь все сказано! — сказал я, махнув рукой. — Теперь вы увидите, можете ли вы так
говорить со мной, как сейчас
говорили, можете ли вы, наконец, слушать
то, что я буду вам
говорить…
— Что это вы мне
говорите! Я, наконец, вас совсем не понимаю. Но послушайте, зачем же это,
то есть не зачем, а почему же это вы так, и так вдруг… Боже! я
говорю глупости! Но вы…
И мы не знали, что
говорить, мы смеялись, мы плакали, мы
говорили тысячи слов без связи и мысли; мы
то ходили по тротуару,
то вдруг возвращались назад и пускались переходить через улицу; потом останавливались и опять переходили на набережную; мы были как дети…
— Да, вы наймите у нас. У нас, там, наверху, мезонин; он пустой; жилица была, старушка, дворянка, она съехала, а бабушка, я знаю, хочет молодого человека пустить; я
говорю: «Зачем же молодого человека?» А она
говорит: «Да так, я уже стара, а только ты не подумай, Настенька, что я за него тебя хочу замуж сосватать». Я и догадалась, что это для
того…
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.