Неточные совпадения
Батюшка беспрерывно
был занят делами, матушка занималась хозяйством; меня ничему не учили, а я
тому и рада
была.
А между
тем я еще дитею принуждена
была оставить родные места.
Матушка благодарила, но долго не решалась; но так как делать
было нечего и иначе распорядиться никак нельзя,
то и объявила наконец Анне Федоровне, что ее предложение мы принимаем с благодарностью.
За столом каждый кусок, который мы брали, следила глазами, а если мы не
ели, так опять начиналась история: дескать, мы гнушаемся; не взыщите, чем богата,
тем и рада;
было ли бы еще у нас самих лучше.
Мысль о
том, что мы, дети, своими жестокостями довели его до слез,
была для меня нестерпима.
Когда я его достаточно ободряла и успокоивала,
то старик наконец решался войти и тихо-тихо, осторожно-осторожно отворял двери, просовывал сначала одну голову, и если видел, что сын не сердится и кивнул ему головой,
то тихонько проходил в комнату, снимал свою шинельку, шляпу, которая вечно у него
была измятая, дырявая, с оторванными полями, — все вешал на крюк, все делал тихо, неслышно; потом садился где-нибудь осторожно на стул и с сына глаз не спускал, все движения его ловил, желая угадать расположение духа своего Петеньки.
Если сын чуть-чуть
был не в духе и старик примечал это,
то тотчас приподымался с места и объяснял, «что, дескать, я так, Петенька, я на минутку.
А бывало, до
того ободрялся, до
того простирал свою смелость, что тихонько вставал со стула, подходил к полке с книгами, брал какую-нибудь книжку и даже тут же прочитывал что-нибудь, какая бы ни
была книга.
Не знаю, может
быть, я думала, что, научившись всему, что он знал,
буду достойнее его дружбы, Я бросилась к первой полке; не думая, не останавливаясь, схватила в руки первый попавшийся запыленный, старый
том и, краснея, бледнея, дрожа от волнения и страха, утащила к себе краденую книгу, решившись прочесть ее ночью, у ночника, когда заснет матушка.
Он привстал, подошел с смущенным видом ко мне, смешался ужасно, что-то заговорил, кажется в чем-то извинялся, может
быть в
том, что только теперь заметил, что я такая большая девушка.
Одна из них, самая сумасбродная,
была та, что я хотела идти к нему, объясниться с ним, признаться ему во всем, откровенно рассказать ему все и уверить его, что я поступила не как глупая девочка, но с добрым намерением.
В комнате
было темно, ночник погасал, полосы света
то вдруг обливали всю комнату,
то чуть-чуть мелькали по стене,
то исчезали совсем.
Минута
была странная, я как-то слишком
была откровенна и чистосердечна; горячность, странная восторженность увлекли меня, и я призналась ему во всем… в
том, что мне хотелось учиться, что-нибудь знать, что мне досадно
было, что меня считают девочкой, ребенком…
Может
быть, ему
было только любопытно сначала; впоследствии нерешительность его исчезла, и он, с таким же простым, прямым чувством, как и я, принимал мою привязанность к нему, мои приветливые слова, мое внимание и отвечал на все это
тем же вниманием, так же дружелюбно и приветливо, как искренний друг мой, как родной брат мой.
И чем более волнения, чем более смущения и труда стоил мне прием новых впечатлений,
тем милее они
были мне,
тем сладостнее потрясали всю душу.
А за труды его со мною я хотела
быть ему навсегда одолженною без какой бы
то ни
было уплаты, кроме дружбы моей.
Потом разговор естественно перешел на ожидаемый праздник; потом старик распространился о
том, как мы
будем дарить, и чем далее углублялся он в свой предмет, чем более о нем говорил,
тем приметнее мне становилось, что у него
есть что-то на душе, о чем он не может, не смеет, даже боится выразиться.
«Если сын ваш
будет доволен, — прибавила я, — и вы
будете рады,
то и я
буду рада, потому что втайне-то, в сердце-то моем,
буду чувствовать, как будто и на самом деле я подарила».
Старик начал, кажется, с
того, что Пушкин
был весьма хороший стихотворец; потом, сбиваясь и мешаясь, перешел вдруг на
то, что нужно вести себя хорошо и что если человек не ведет себя хорошо,
то значит, что он балуется; что дурные наклонности губят и уничтожают человека; исчислил даже несколько пагубных примеров невоздержания и заключил
тем, что он с некоторого времени совершенно исправился и что теперь ведет себя примерно хорошо.
К
тому же долго бы нужно
было ждать первого оклада жалованья.
Все эти дни он
был как беспамятный, как одурелый и с какою-то странною заботливостию все хлопотал около гроба:
то оправлял венчик на покойнике,
то зажигал и снимал свечи.
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас,
то есть у нас в России-с, и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.