Величия духа тут, конечно, мало; но
в натуре, действующей таким образом, нельзя отрицать присутствия силы, которая, будучи иначе воспитана и направлена, могла бы получить более разумный, человеческий характер.
Неточные совпадения
«Где это видано, чтобы
в простой мужицкой
натуре [могла]
в такой степени развиться [любовь к свободе и] сознание [прав] своей личности?
В «Игрушечке» рассказывается история развития прекрасной детской
натуры, подобной Маше, но только
натуры барской.
И у таких-то родителей,
в такой жизни хочет развиться живая, пытливая
натура девочки, их дочери!
Но, сколько можно судить по некоторым частным случаям и по отрицательным признакам, мы готовы утверждать, что такого рода нежные, деликатные
натуры существуют и
в простом классе, по крайней мере
в той же мере, как
в других сословиях.
Известно, что у нас
в воспитании господствует начало [слепого] авторитета, способное убить деятельную силу
в самых энергических и гордых
натурах.
Но если те еще способны к борьбе и нередко выбиваются из-под нравственного гнета, налагаемого на них, то
натуры нежные и тонкие всегда склоняются под этим гнетом и очень редко
в состоянии бывают подняться.
Но ничего нет легче, как забить такие
натуры: для них упрек хуже, чем строгое наказание для другого, насмешка тяжеле, чем для другого брань; неудачная и строго осужденная попытка повергает их
в уныние и заставляет опустить руки.
Недоверие к себе, проникшее
в их
натуру, заставляет их не доверять и рассудку, а чуткая, болезненная восприимчивость берет свое.
Обратимся же теперь к крестьянскому миру: кто не согласится, что там разве
в виде редкого исключения могут встретиться обстоятельства, которые бы лелеяли правильное и полное развитие нежной, доброй
натуры!
Напротив, вся обстановка жизни там ведет к тому, чтобы
натура твердая огрубела и ожесточилась, а слабая, нежная — запугалась, сжалась и пропала
в покорном отчаянии.
Поэтому везде встречаются два разряда
натур: одни с преобладанием эгоизма, стремящегося наложить свое влияние на других, а другие с избытком преданности, побуждающим отрекаться от своих интересов
в пользу других.
Зверства человек не станет показывать, если его к тому не вынудят, — это уж всякому понятно: нынче уж перестали верить даже и
в то, что змея стремится непременно ужалить человека без всякой причины, просто по ненависти к человеческому роду; тем менее верят
в существование подобных мифически-змеиных
натур между людьми.
И при этом-то положении все еще мы видим здесь существование таких
натур,
в которых хоть слабо и неровно, но неугасимо горят живые человеческие инстинкты, так что оскорбление и неудовлетворение их влечет за собою смерть самого организма.
Повторяем, если не чаще, чем
в среде благовоспитанных юношей и барышень, то по крайней мере столько же часто встречаются деликатные
натуры, подобные Надёже, и
в простонародье.
Бывают
в простонародье
натуры столько же нежные и благожелательные, но поэнергичнее, подеятельнее.
Но [не надо забывать, что бывает оборот и
в противную сторону:] не все
натуры мягкие и податливые, как Саша или Надёжа, не все твердые и благоразумные, как Катерина, не все отрицательно-упорные против зла, как Маша; — встречаются и другие, суровые и беспощадные
натуры,
в которых внутренняя реакция всякому посягательству на их личность развивается до размеров поистине сокрушительных и получает наступательный характер.
Но представился случай, где его достоинство особенно больно было поражено, —
в столкновении с женщиной, которая ему нравилась и которой положение он считал равным своему; горечь обиды пробудила
в нем сознание; а раз подумавши о своем унижении, почувствовав его, он со всей энергией своей
натуры устремился к тому, чтобы поднять свое достоинство.
Прибавим еще, что сила эта вовсе не есть исключительная принадлежность немногих
натур, а составляет явление довольно обыкновенное
в нашем простонародье.
Нельзя хвалить этого, но можно все-таки
в самых недостатках и преступлениях различать то, что производится внешним гнетом обстоятельств, от того, что дает сама
натура человека.
— Ну да, конечно, это все
в натуре вещей, — промолвил Василий Иваныч, — только лучше уж в комнату пойдем. С Евгением вот гость приехал. Извините, — прибавил он, обращаясь к Аркадию, и шаркнул слегка ногой, — вы понимаете, женская слабость; ну, и сердце матери…
— Что я знаю о нем? Первый раз вижу, а он — косноязычен. Отец его — квакер, приятель моего супруга, помогал духоборам устраиваться в Канаде. Лионель этот, — имя-то на цветок похоже, — тоже интересуется диссидентами, сектантами, книгу хочет писать. Я не очень люблю эдаких наблюдателей, соглядатаев. Да и неясно: что его больше интересует — сектантство или золото? Вот в Сибирь поехал. По письмам он интереснее, чем
в натуре.
Между тем мы своротили с реки на канал, перешли маленький мостик и очутились среди пестрой, движущейся толпы, среди говора, разнообразных криков, толчков, запахов, костюмов — словом, на базаре. Здесь представлялась мне полная картина китайского народонаселения без всяких прикрас,
в натуре.
Неточные совпадения
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей
натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Ну нет,
в силах! У тетушки
натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых
натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему
в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой
натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
Почтмейстер вдался более
в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам
натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам
натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист
в словах и любил, как сам выражался, уснастить речь.