Но все окружающие говорят, что Андрей Титыч — умный, и он даже сам так разумно рассуждает о своем брате: «Не пускают, — говорит, — меня в театр; ту причину пригоняют, что у нас один брат помешанный от театру; а он
совсем не от театру, — так, с малолетства заколотили очень»…
Неточные совпадения
Это показыванье языка было, разумеется,
не совсем удобно для серьезной речи о произведениях Островского; но и то нужно сказать, — кто же мог сохранить серьезный вид, прочитав о Любиме Торцове такие стихи...
Гораздо полезнее их были те, которые внесли в общее сознание несколько скрывавшихся прежде или
не совсем ясных фактов из жизни или из мира искусства как воспроизведения жизни.
Если мы применим все сказанное к сочинениям Островского и припомним то, что говорили выше о его критиках, то должны будем сознаться, что его литературная деятельность
не совсем чужда была тех колебаний, которые происходят вследствие разногласия внутреннего художнического чувства с отвлеченными, извне усвоенными понятиями.
Грубые, необузданные крики какого-нибудь самодура, широкие размахи руки его напоминают им простор вольной жизни, гордые порывы свободной мысли и горячего сердца — порывы, заглушённые в несчастных страдальцах, но погибшие
не совсем без следа.
Он считает удобным побить жену только во хмелю, да и то
не совсем одобряет.
Но у тюремщика остались ключи от ворот острога: надо их еще вытребовать, и потому Подхалюзин, чувствуя себя уже
не в тюрьме, но зная, что он еще и
не совсем на свободе, беспрестанно переходит от самодовольной радости к беспокойству и мешает наглость с раболепством.
Что выходит из тесного круга обыденной жизни, постоянно им видимой, о том он имеет лишь смутные понятия, да ни мало и
не заботится, находя, что то уж
совсем другое, об этом уж нашему брату и думать нечего…
Он мог брать для своих изображений
не те жизненные факты, в которых известная идея отражаемся наилучшим образом, мог давать им произвольную связь, толковать их
не совсем верно; но если художническое чутье
не изменило ему, если правда в произведении сохранена, — критика обязана воспользоваться им для объяснения действительности, равно как и для характеристики таланта писателя, но вовсе
не для брани его за мысли, которых он, может быть, еще и
не имел.
Не за что вам и любить ее: она девушка простая, невоспитанная и
совсем вам
не пара.
Отца она любит, но в то же время и боится, и даже как-то
не совсем доверяет ему.
Но и тут она только понапрасну мучит самое себя: ни на одну минуту
не стоит она на твердой почве, а все как будто тонет, — то всплывет немножко, то опять погрузится… так и ждешь, что вот-вот сейчас потонет
совсем…
Гордей Карпыч окончательно сбит с толку и обессилен; сознание всего окружающего решительно мутится в его голове; он никак
не может отыскать своих мыслей, которые никогда и
не были крепко связаны между собой, а теперь уж
совсем разлетелись в разные стороны.
«
Совсем, — говорит, — от дому отбивается: то
не хорошо, другое
не по нем, учиться, говорит, хочу…
Но я
не считаю себя преступным против чувства законности, ежели я
совсем отказываюсь от условия (которое, надо заметить, по самой своей сущности
не может в этом случае быть срочным), добровольно лишаясь его выгод и за то
не принимая на себя его обязанностей.
Пока она
не совсем загрубела и опошлела, — ее тяготит нужда, общее презрение, беззащитность против всякого встречного, так что она поневоле и незаметно должна привыкать и к обману, и к бездельничеству, и к житью на чужой счет…
Леонид — мальчик 18 лет,
не злой и
не совсем глупый, характер его еще
не сложился.
Если бы чувство законности
не было в людях «темного царства» так неподвижно и пассивно, то, конечно, потребность в улучшении материального быта повела бы
совсем к другим результатам.
На вопрос своей невесты, почему он откладывает свадьбу, когда Жадов свою
не откладывает, он отвечал: «
Совсем другое дело-с.
Главное препятствие для его бессрочности представлял, конечно, недостаток продовольствия, как прямое следствие господствовавшего в то время аскетизма; но, с другой стороны, история Глупова примерами совершенно положительными удостоверяет нас, что продовольствие
совсем не столь необходимо для счастия народов, как это кажется с первого взгляда.
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал я много, как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то,
совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Совсем нет; я давно это знала. Это тебе в диковинку, потому что ты простой человек, никогда
не видел порядочных людей.
Хлестаков. Да,
совсем темно. Хозяин завел обыкновение
не отпускать свечей. Иногда что-нибудь хочется сделать, почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, —
не могу: темно, темно.
Хорошо, подпустим и мы турусы: прикинемся, как будто
совсем и
не знаем, что он за человек.
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я
не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена
совсем другое, а меня вы
не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Анна Андреевна. Тебе все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно
совсем переменить, что твои знакомые будут
не то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и все светские… Только я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда
не услышишь.