Неточные совпадения
Мы сделали
эту выписку
из «Отечествен. записок» потому, что
из нее видно, как много вредила всегда Островскому полемика между его порицателями и хвалителями.
Каждый представлял свои требования, и каждый при
этом бранил других, имеющих требования противоположные, каждый пользовался непременно каким-нибудь
из достоинств одного произведения Островского, чтобы вменить их в вину другому произведению, и наоборот.
При последующих произведениях Островского, рядом с упреками за приторность в прикрашивании той пошлой и бесцветной действительности,
из которой брал он сюжеты для своих комедий, слышались также, с одной стороны, восхваления его за самое
это прикрашивание, а с другой — упреки в том, что он дагерротипически изображает всю грязь жизни.
Это им не понравилось, и самый нелепый
из критиков так называемой западнической партии выразил свое суждение, тоже очень категорическое, следующим образом: «Дидактическое направление, определяющее характер
этих произведений, не позволяет нам признать в них истинно поэтического таланта.
Реальная критика относится к произведению художника точно так же, как к явлениям действительной жизни: она изучает их, стараясь определить их собственную норму, собрать их существенные, характерные черты, но вовсе не суетясь из-за того, зачем
это овес — не рожь, и уголь — не алмаз…
При
этом мыслитель — или, говоря проще, человек рассуждающий — пользуется как действительными фактами и теми образами, которые воспроизведены
из жизни искусством художника.
Иногда даже
эти самые образы наводят рассуждающего человека на составление правильных понятий о некоторых
из явлений действительной жизни.
Занявшись изображением честного чиновника, и Островский не везде преодолел
эту трудность; но все-таки в его комедии натура человеческая много раз сказывается из-за громких фраз Жадова.
И в
этом уменье подмечать натуру, проникать в глубь души человека, уловлять его чувства, независимо от изображения его внешних, официальных отношений, — в
этом мы признаем одно
из главных и лучших свойств таланта Островского.
В их натуре вовсе нет злости, нет и вероломства; но им нужно как-нибудь выплыть, выбиться
из гнилого болота, в которое погружены они сильными самодурами; они знают, что выбраться на свежий воздух, которым так свободно дышат
эти самодуры, можно с помощью обмана и денег; и вот они принимаются хитрить, льстить, надувать, начинают и по мелочи, и большими кушами, но всегда тайком и рывком, закладывать в свой карман чужое добро.
Ничего святого, ничего чистого, ничего правого в
этом темном мире: господствующее над ним самодурство, дикое, безумное, неправое, прогнало
из него всякое сознание чести и права…
При
этом делаются опять разные скромные намеки насчет телесного сложения, от которых не менее скромная девушка убегает
из комнаты.
Нечего и удивляться, что, рассказывая о том, как недодал денег немцу, представившему счет
из магазина, Пузатов рассуждает так: «А то все ему и отдать? да за что
это?
Из всех родов житейской дипломатики —
это самый низший,
это не более, как расчет первого следующего хода в шахматной игре.
Это безумное убеждение заставляет его отдать свое царство дочерям и чрез то,
из своего варварски-бессмысленного положения, перейти в простое звание обыкновенного человека и испытать все горести, соединенные с человеческою жизнию.
В одной
из критик уверяли, что и Островский хотел своего Большова возвысить до подобного же трагизма и, собственно, для
этого вывел Самсона Силыча
из ямы, в четвертом акте, и заставил его упрашивать дочь и зятя об уплате за него 25 копеек кредиторам.
А мораль, которую выводит для себя Большов
из всей своей истории, — высший пункт, до которого мог он подняться в своем нравственном развитии: «Не гонись за большим, будь доволен тем, что есть; а за большим погонишься, и последнее отнимут!» Какую степень нравственного достоинства указывают нам
эти слова!
Подхалюзин очень хорошо вошел в
эти соображения и кротко напоминает их Большову, когда тот является к нему
из ямы.
У него нет и разбойнической решимости отказаться от всякой уплаты и бросить все
это дело Большова на произвол судьбы, с тем, чтобы решиться на новые похождения, с новыми хлопотами и риском; нет и умного расчета, отличающего мошенников высокого полета и заставляющего их брать
из всякой спекуляции хоть что-нибудь, только бы покончить дело.
Настоящий мошенник, по призванию посвятивший себя
этой специальности, не старается
из каждого обмана вытянуть и выторговать себе фортуну, не возится из-за гроша с аферой, которая доставила уже рубли; он знает, что за теперешней спекуляцией ожидает его другая, за другой представится третья и т. д., и потому он спешит обделывать одно дело, чтобы, взявши с него, что можно, перейти к другому.
Самый способ действия
этих влияний объясняется нам
из комедии очень просто.
Затем, в связи с тем же вопросом самодурства и даже в прямой зависимости от него, рассмотрим значение тех форм образованности, которые так смущают обитателей нашего «темного царства», и, наконец, тех средств, которые многими
из героев
этого царства употребляются для упрочения своего материального благосостояния.
Но чтобы выйти
из подобной борьбы непобежденным, — для
этого мало и всех исчисленных нами достоинств: нужно еще иметь железное здоровье и — главное — вполне обеспеченное состояние, а между тем, по устройству «темного царства», — все его зло, вся его ложь тяготеет страданиями и лишениями именно только над теми, которые слабы, изнурены и не обеспечены в жизни; для людей же сильных и богатых — та же самая ложь служит к услаждению жизни.
Что выходит
из тесного круга обыденной жизни, постоянно им видимой, о том он имеет лишь смутные понятия, да ни мало и не заботится, находя, что то уж совсем другое, об
этом уж нашему брату и думать нечего…
Все
эти рассуждения могли быть прискорбны для Островского главным образом потому, что из-за толков о его воззрениях совершенно забывали о его таланте и о лицах и явлениях, выведенных им.
Попробуем указать несколько черт
из отношений Русакова к дочери и к окружающим; мы увидим, что здесь основанием всей истории является опять-таки то же самодурство, на котором утверждаются все семейные и общественные отношения
этого «темного царства».
Мало
этого: у него голова сложена довольно хорошо, и
из нее не выбить здравый смысл.
Но
этим и ограничивается то, что мог он сохранить
из добрых качеств своей натуры; далее начинаются приобретения самодурства.
В
этом уж крепко сказывается самодурство; но оно смягчается в Русакове следующим рассуждением: «Как девке поверить? что она видела? кого она знает?» Рассуждение справедливое в отношении к дочери Русакова; но ни Русакову и никому
из ого собратьев не приходит в голову спросить: «Отчего ж она ничего не видела и никого не знает?
Какая же необходимость была воспитывать ее в таком блаженном неведении, что всякий ее может обмануть?..» Если б они задали себе
этот вопрос, то
из ответа и оказалось бы, что всему злу корень опять-так не что иное, как их собственное самодурство.
Когда мы одиноко идем в полночь по темному склепу между могилами, и вдруг за одной
из гробниц пред нами внезапно является какая-нибудь нелепая рожа и делает нам гримасу, — то, как бы гримаса ни была смешна, трудно засмеяться в
эту минуту: невольно испугаешься.
Из хода дела оказывается, что Вихорев увез Авдотью Максимовну насильно, и
это обстоятельство представляется очень важным для старика Русакова.
Если
эти черты не так ярки, чтобы бросаться в глаза каждому, если впечатление пьесы раздвояется, —
это доказывает только (как мы уже замечали в первой статье), что общие теоретические убеждения автора, при создании пьесы, не находились в совершенной гармонии с тем, что выработала его художническая натура
из впечатлений действительной жизни.
Из анализа характера и отношений Русакова мы вывели
эту истину в приложении к тому случаю, когда порядочная натура находится в положении самодура и отуманивается своими правами.
Так, господин, вывозящий мусор
из города, мог бы, несмотря на совершенную бесценность
этого предмета, заломить за него непомерные деньги, если бы увидел, что все окрестные жители по непонятной иллюзии придают ему какую-то особенную цену…
Тот же Русаков не решится сбрить себе бороду или надеть фрак, как бы его дочь ни убивалась из-за
этого.
Но всего глупее — роль сына Брускова, Андрея Титыча, из-за которого идет вся,
эта история и который сам, по его же выражению, «как угорелый ходит по земле» и только сокрушается о том» что у них в доме «все не так, как у людей» и что его «уродом сделали, а не человеком».
Так
из поколения в поколение и переходит
эта безобразная иерархия, в которой тот, кто выбрался наверх, давит и топчет тех, кто остался внизу.
На
это есть две важные причины, которые очень ясны
из комедии Островского и на которые мы теперь намерены обратить внимание читателей.
Этим-то средством он и выбивается
из ничтожества, в котором находился, и начинает сам дурить, совершенно с спокойною совестью, считая и самодурство точно так же законным, как и прежнее свое унижение.
Все
это знают, благодетельница, что вы, если захотите, так можете
из грязи человекам сделать; а не захотите, так будь хоть семи пядей во лбу, — так в ничтожестве и пропадет.
И позабудь, — говорит, — как ты у меня жила, потому что не для тебя я
это делала; я себя только тешила, а ты не должна никогда об такой жизни и думать, и всегда ты помни свое ничтожество, и
из какого ты звания»…
Ко всему
этому надо себя приготовить, воспитать себя для
этого, а именно: переломить свой характер, выбить
из головы дурь, т. е. собственные убеждения, смирить себя, т. е. отложить всякую мысль о своих правах и о человеческом достоинстве.
Мы приводим
этот разговор, потому что в нем, кроме подтверждения нашей мысли, находим один
из примеров того мастерства, с каким Островский умеет передавать неуловимейшие черты пошлости и тупоумия, повсюду разлитых в
этом «темном царстве» и служащих, вместе с самодурством, главным основанием его быта.
Напоминая об
этом читателям, мы заметим здесь только, что Анна Петровна представляет собою одно
из очень ярких проявлений
этой безнравственности по глупости.
До какой степени соблюдается деликатность во всем
этом, видно, например,
из письма, которое пишет к Анне Петровне ее приятель, добрый старичок Добротворский.
А из-за чего же терпит несчастная все
эти оскорбления?
Это не есть сколок с одного
из типов, которых несколько экземпляров представлено в лучших наших литературных произведениях: он не Онегин, не Печорин, не Грушницкий даже, даже вообще не лишний человек.
Не мудрено в нем такое воззрение, потому что он сам «года два был на побегушках, разные комиссии исправлял: и за водкой-то бегал, и за пирогами, и за квасом, кому с похмелья, — и сидел-то не на стуле, а у окошка, на связке бумаг, и писал-то не
из чернильницы, а
из старой помадной банки, — и вот вышел в люди», — и теперь признает, что «все
это не от нас, свыше!..»
И
это ведь не бедственная случайность, а тяжкая необходимость, вытекающая прямо и неизбежно
из системы самодурства, развитой в «темном царстве».