Неточные совпадения
Критика отнеслась к автору с уважением, называла
его беспрестанно автором «Своих людей» и даже заметила, что обращает на
него такое внимание более
за первую
его комедию, нежели
за вторую, которую все признали слабее первой.
В «Современнике» было в свое время выставлено дикое безобразие этой статьи, проповедующей, что жена должна с готовностью подставлять спину бьющему ее пьяному мужу, и восхваляющей Островского
за то, что
он будто бы разделяет эти мысли и умел рельефно
их выразить….
По всей вероятности, и сам Островский (которому опять досталось тут из-за
его непризванных комментаторов) не был доволен ею; по крайней мере с тех пор
он уже не подал никакого повода еще раз наклепать на
него столь милые вещи.
Одни упрекали Островского
за то, что
он изменил своему первоначальному направлению и стал, вместо живого изображения жизненной пошлости купеческого быта, представлять
его в идеальном свете.
Другие, напротив, похваляя
его за идеализацию, постоянно оговаривались, что «Своих людей»
они считают произведением недодуманным, односторонним, фальшивым даже.
При последующих произведениях Островского, рядом с упреками
за приторность в прикрашивании той пошлой и бесцветной действительности, из которой брал
он сюжеты для своих комедий, слышались также, с одной стороны, восхваления
его за самое это прикрашивание, а с другой — упреки в том, что
он дагерротипически изображает всю грязь жизни.
Так, напр.,
за «Доходное место» упрекнули
его в том, что выведенные
им взяточники не довольно омерзительны;
за «Воспитанницу» осудили, что лица, в ней изображенные, слишком уж омерзительны.
За «Бедную невесту», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок» и «Не так живи, как хочется» Островскому приходилось со всех сторон выслушивать замечания, что
он пожертвовал выполнением пьесы для своей основной задачи, и
за те же произведения привелось автору слышать советы вроде того, чтобы
он не довольствовался рабской подражательностью природе, а постарался расширить свой умственный горизонт.
Причина безалаберности, господствующей до сих пор в суждениях об Островском, заключается именно в том, что
его хотели непременно сделать представителем известного рода убеждений, и затем карали
за неверность этим убеждениям или возвышали
за укрепление в
них, и наоборот.
Мы вовсе не хотим признать
за вами право давать уроки Островскому; нам вовсе не интересно знать, как бы, по вашему мнению, следовало сочинить пьесу, сочиненную
им.
Признавая такие требования вполне справедливыми, мы считаем
за самое лучшее — применить к произведениям Островского критику реальную, состоящую в обозрении того, что нам дают
его произведения.
Пред ее судом стоят лица, созданные автором, и
их действия; она должна сказать, какое впечатление производят на нее эти лица, и может обвинять автора только
за то, ежели впечатление это неполно, неясно, двусмысленно.
Реальная критика относится к произведению художника точно так же, как к явлениям действительной жизни: она изучает
их, стараясь определить
их собственную норму, собрать
их существенные, характерные черты, но вовсе не суетясь из-за того, зачем это овес — не рожь, и уголь — не алмаз…
Так точно
за лицо Петра Ильича в «Не так живи, как хочется» автора упрекали, что
он не придал этому лицу той широты натуры, того могучего размаха, какой, дескать, свойствен русскому человеку, особенно в разгуле.
Занявшись изображением честного чиновника, и Островский не везде преодолел эту трудность; но все-таки в
его комедии натура человеческая много раз сказывается из-за громких фраз Жадова.
И вот
они принимаются
за работу, глухую и тихую: изгибаясь, вертясь и сжимаясь,
они пробуют все возможные манеры — нельзя ли втихомолку высвободить руки, чтобы потом распилить свои цепи…
Что
за дело, что
оно чужое?
Тут никто не может ни на кого положиться: каждую минуту вы можете ждать, что приятель ваш похвалится тем, как
он ловко обсчитал или обворовал вас; компаньон в выгодной спекуляции — легко может забрать в руки все деньги и документы и засадить своего товарища в яму
за долги; тесть надует зятя приданым; жених обочтет и обидит сваху; невеста-дочь проведет отца и мать, жена обманет мужа.
Зато и те, которые боятся нового света, — если
им попадется дурачок Вихорев или Бальзаминов, рады принять
его за представителя образованности и по поводу
его излить свое негодование на новые порядки…
Действительно, жизнь девушки не очень интересна: в доме властвует самодур и мошенник Пузатов, брат Марьи Антиповны; а когда
его нет, так подглядывает
за своею дочерью и
за молодой женой сына — ворчливая старуха, мать Пузатова, богомольная, добродушная и готовая
за грош продать человека.
Разумеется, и это делается втихомолку и с трепетом, потому что хоть Пузатова и нет дома, но мать
его за всем подсматривает и всему мешает.
Выдавая сестру
за Ширялова,
он спрашивает: «Ты ведь во хмелю смирный? не дерешься?» А матушка
его, Степанида Трофимовна, так и этого не признает: она бранит сына, зачем
он жену в страхе не держит.
Какою страшною казнию нужно бы казнить каждого венгерского и славянского офицера или солдата
за каждый выстрел, сделанный
им по французским и сардинским полкам!
Нечего и удивляться, что, рассказывая о том, как недодал денег немцу, представившему счет из магазина, Пузатов рассуждает так: «А то все
ему и отдать? да
за что это?
Он чувствует себя в положении человека, успевшего толкнуть своего тюремщика
за ту дверь, из-за которой сам успел выскочить.
Оттого и выдача ее, против воли, замуж
за Подхалюзина представляется
ему не более как занимательным опытом.
А что
он кормил дочь, так это уж благодеяние,
за которое она должна
ему отплатить полным отречением от своей воли.
Но тут же
они придумывают — заставить кредиторов пойти на сделку, — предложить всем 25 коп.
за рубль, если же кто заартачится, так прибавить, а то, пожалуй, и все заплатить.
Но вот
его самообожание выходит из всяких пределов здравого смысла:
он переносит прямо на свою личность весь тот блеск, все то уважение, которым пользовался
за свой сан,
он решается сбросить с себя власть, уверенный, что и после того люди не перестанут трепетать
его.
Тут-то, в борьбе, начинающейся вслед
за тем, и раскрываются все лучшие стороны
его души; тут-то мы видим, что
он доступен и великодушию, и нежности, и состраданию о несчастных, и самой гуманной справедливости.
Но в чем же здесь выразился тот внутренний трагизм, который заставил бы страдать
за Большова и примирил бы с
его личностью?
Знаешь, Лазарь: Иуда, ведь
он тоже Христа
за деньги продал, как мы совесть
за деньги продаем…
Комизм этой тирады возвышается еще более предыдущим и дальнейшим разговором, в котором Подхалюзин равнодушно и ласково отказывается платить
за Большова более десяти копеек, а Большов — то попрекает
его неблагодарностью, то грозит
ему Сибирью, напоминая, что
им обоим один конец, то спрашивает
его и дочь, есть ли в
них христианство, то выражает досаду на себя
за то, что опростоволосился, и приводит пословицу: «Сама себя раба бьет, коль ее чисто жнет», — то, наконец, делает юродивое обращение к дочери: «Ну, вот вы теперь будете богаты, заживете по-барски; по гуляньям это, по балам, — дьявола тешить!
Только у Островского комические черты проведены здесь несколько тоньше, и притом надо сознаться, что внутренний комизм личности Большова несколько замаскировывается в последнем акте несчастным
его положением, из-за которого проницательные критики и навязали Островскому такие идеи и цели, каких
он, вероятно, никогда и во сне не видел.
А мораль, которую выводит для себя Большов из всей своей истории, — высший пункт, до которого мог
он подняться в своем нравственном развитии: «Не гонись
за большим, будь доволен тем, что есть; а
за большим погонишься, и последнее отнимут!» Какую степень нравственного достоинства указывают нам эти слова!
Человек, потерпевший от собственного злостного банкротства, не находит в этом обстоятельстве другого нравственного урока, кроме сентенции, что «не нужно гнаться
за большим, чтобы своего не потерять!» И через минуту к этой сентенции
он прибавляет сожаление, что не умел ловко обделать дельце, приводит пословицу: «Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет».
Как
он будет сочувствовать страданиям других, когда
его самого утешали гривенничками
за то, что
он с колокольни упал!
Он, как и все прочие, сбит с толку военным положением всего «темного царства»; обман свой
он обдумывает не как обман, а как ловкую и, в сущности, справедливую, хотя юридически и незаконную штуку; прямой же неправды
он не любит: свахе
он обещал две тысячи и дает ей сто целковых, упираясь на то, что ей не
за что давать более.
За самого Большова
он не вовсе отказываемся платить кредиторам, но только рассчитывает, что 25 копеек — много.
Он даже выказывает значительную степень великодушия, соглашаясь платить
за Большова 15 копеек вместо 10-и и решаясь даже сам ехать к кредиторам, чтобы
их упрашивать.
Ловкий мошенник большой руки, пустившись на такое дело, как злостное банкротство, не пропустил бы случая отделаться 25 копейками
за рубль;
он тотчас покончил бы всю аферу этой выгодной вделкой и был бы очень доволен.
Настоящий мошенник, по призванию посвятивший себя этой специальности, не старается из каждого обмана вытянуть и выторговать себе фортуну, не возится из-за гроша с аферой, которая доставила уже рубли;
он знает, что
за теперешней спекуляцией ожидает
его другая,
за другой представится третья и т. д., и потому
он спешит обделывать одно дело, чтобы, взявши с
него, что можно, перейти к другому.
Многие ли из
них не наполняют всей своей жизни одной внешностью, не утешаются в горе нарядами, не забываются
за танцами, не мечтают об офицерах?
Затем мы прямо переходим к вопросу: что же это
за влияния и каким образом
они действуют?
Мы только следим
за явлениями,
им изображенными, и объясняем, какой смысл имеют
они для нас.
Что же
им за выгода обличать эту ложь, бороться с этим злом?
А раз решивши это, поставивши себе такой предел,
за который нельзя переступить, Подхалюзин, очень естественно, старается приспособить себя к такому кругу, где
ему надо действовать, и для того съеживается и выгибается.
Одни превознесли
его за то, что
он усвоил себе прекрасные воззрения славянофилов на прелести русской старины; другие возмутились тем, что Островский явился противником современной образованности.
Все эти рассуждения могли быть прискорбны для Островского главным образом потому, что из-за толков о
его воззрениях совершенно забывали о
его таланте и о лицах и явлениях, выведенных
им.