Неточные совпадения
Такой объем необходим был потому, что
г. Жеребцов обращает речь свою к людям, которых невежество относительно России до того велико, что
с ними нельзя ограничиться легким очерком, а надобно прочесть им целый курс.
Вследствие этого «Опыт»
г. Жеребцова имеет некоторые особенности, сообразные
с его специальною целью.
Наведенные на эти замечания «Опытом об истории русской цивилизации», мы, однако же, высказали их вовсе не
с тем, чтобы применять к
г.
В путанице, образовавшейся от смешения чужих идей
с народным воззрением,
г. Жеребцов и не заметил, что если в чем нельзя упрекать Англию, так это именно в недостатке знаний, приложимых в практической деятельности.
При мысли об этом
г. Жеребцов приходит даже в не свойственное ему раздражение и сначала поражает последние годы прошлого столетия, называя их злополучными (nefastes), затем говорит, что «напрасно Бурбоны, по возвращении своем, хотели действовать
с французами как
с народом, не совсем еще потерявшим чувства веры и благочестия, и что напрасно хотели вывести французов на дорогу нравственности, бывшей для них противною»…
Вот какова степень цивилизации главнейших народов Европы; теперь сравним
с ними Россию, — говорит
г. Жеребцов и вслед за тем приступает к изложению истории русской цивилизации. Изложение это составлено способом довольно легким. Всю историю России
г. Жеребцов разделил, разумеется, на два отдела — древний и новый. В первом томе излагается древняя история до Петра; во втором новая, от Петра до наших времен.
Мы ничего не в состоянии прибавить к этой выписке, да полагаем, что это и не нужно: тут весь
г. Жеребцов —
с своими началами, тенденциями, логикой, сведениями, способом выражения и пр.
После этого убедительного объяснения
г. Жеребцов обращается даже
с упреком к тем, которые осмелились говорить о равнодушии русских к телесному наказанию без надлежащего уважения к этому прекрасному качеству.
Мы оставим в покое — и полковника Вейсса, как развратителя нашего дворянства, и народный характер, состоящий в эклектизме, и сравнение Юстиниана
с Кокоревым, и сочувствие к телесному наказанию, столь наивно выраженное; мы не коснемся собственной логики
г. Жеребцова, пройдем молчанием те качества, какие выразил он в характеристике недостатков высшего сословия в России и в примечании к этой характеристике.
Как же это у нас-то так сильно развилась любовь к общему благу? — спросим мы
г. Жеребцова
с братиею.
Мы предвидим, впрочем, что приверженцы взгляда, излагаемого
г. Жеребцовым, скажут нам, что любовь к добру есть чувство, врожденное человеку, и от знания не зависит. Мы готовы согласиться
с этим, потому что сами определяем природный эгоизм человека стремлением к возможно большему добру. Но тут, как назло, непременно является неотвязный вопрос: в чем же добро-то? Для разрешения этого вопроса опять-таки неизбежно знание. А как быть, ежели его нет?
Смотря на всю Европу
с высоты своего славянского величия,
г. Жеребцов решительно не хочет признать этого и поступает
с своими читателями так, как будто бы они не имели ни малейшего понятия — не только об истории и образованности, но даже о самых простых логических построениях; как будто бы они лишены были не только всяких познаний, но даже и здравого смысла.
Выбирать у
г. Жеребцова не из чего: все равно, куда ни загляни. Поэтому мы и начнем
с самого начала —
с основания Руси. Тут ли уж, кажется, не легко автору соблюсти верность и основательность в кратком изложении событий? Сколько об этом было у нас писано, сколько источников под руками, как разъяснен взгляд на эпоху! Посмотрите же, как хорошо
г. Жеребцов всем этим воспользовался.
Сравните это хоть
с рассказом Карамзина, который говорит: «Аскольд и Дир, может быть недовольные Рюриком, отправились искать счастья…» В примечании же Карамзин прибавляет: «У нас есть новейшая сказка о начале Киева, в коей автор пишет, что Аскольд и Дир, отправленные Олегом послами в Царьград, увидели на пути Киев», и пр… Очевидно, что
г. Жеребцову понравилась эта сказка, и он ее еще изменил по-своему для того, чтобы изобразить Аскольда и Дира ослушниками великого князя и оправдать поступок
с ними Олега.
Увлекшись мыслью о дипломатической мудрости Олега,
г. Жеребцов не сообразил, что поход Аскольда и Дира на Царьград был в 866 году, еще при Рюрике, и что Олегово княжение начинается, по летописям, только
с 879 года, поход же на Смоленск и Киев относится к 882 году. Выходит, что Олег-то 16 лет думал воспользоваться неудачею Аскольда и Дира: плохая дипломатия!
Не понравилось
г. Жеребцову известие, что Олег прибил свой щит к воротам Царяграда; он и сочинил Игорев щит, да еще и
с изображением всадника.
Стр. 55. «В 941 году, воспользовавшись несчастной войною империи
с болгарами, Игорь пошел на греков». Удивительно, как неудачно
г. Жеребцов навязывает князьям русским дипломатические соображения. Действительно, Симеон болгарский вел войну
с императором Романом, но только это было в 929 году. Игорь опоздал 12-ю годами у
г. Жеребцова; в 941 году, когда он пошел на греков, то, по известиям наших летописей, «послаша болгаре весть ко царю, яко идут Русь на Царьград».
Такой смысл придает
г. Жеребцов статье договора, где говорится о послах и гостях: «Иже посылаеми бывают от них ели и гостье, да приносить грамоту, пишюче сице: яко послах корабль селько. И от тех да увемы и мы, яко
с миром приходят». Кажется, это не совсем то, что выводит
г. Жеребцов.
Разве Петр менее нарушал русскую народность, по мнению
г. Жеребцова
с славянофилами?
Признавая реформы Петра произвольными, сделанными наперекор естественному ходу исторического развития Руси,
г. Жеребцов
с братиею невольно обнаруживают презрение к русскому народу, неверие в его внутренние силы.
К счастию, положения
г. Жеребцова совершенно ложны,
с начала до конца, и едва ли могут ввести в заблуждение читателя, имеющего хоть какое-нибудь понятие о естественном ходе истории.
А между тем
г. Жеребцов вот
с какою обстоятельностью рассказывает о нем на стр.
Смотря на дело таким образом, мы удивляемся, как может
г. Жеребцов смотреть
с пренебрежением на промышленные успехи России со времен Петра и как может он восхищаться великолепием и обилием досуга у древних бояр московских!
Признаемся, возиться непосредственно
с «Опытом»
г. Жеребцова было бы для нас слишком утомительно и неприятно, хотя мы и знаем, что наши замечания и цитаты чрезвычайно много выиграли бы в своей яркости и силе, если бы сопоставлены были
с восхитительными фантазиями
г. Жеребцова.