Неточные совпадения
Эта уверенность в том,
что новое сочинение г. Устрялова имеет интерес
не только специально ученый, но и общественный, дает нам смелость говорить о нем, хотя мы и
не можем сделать никаких поправок и дополнений к труду г. Устрялова.
Известно всем и каждому,
что человек
не творит ничего нового, а
только переработывает существующее, значит, история приписывает человеку невозможное, как скоро намеренно уклоняется от своей прямой задачи: рассмотреть деятельность исторического лица как результат взаимного отношения между ним и тем живым материалом (если можно так выразиться о народе), который подвергался его влиянию.
Если дружины русские, составлявшие нестройную громаду, во время похода умели
только грабить и опустошать свою землю наравне с чужой, то, по всей вероятности,
не великое добро для земли русской было и от того,
что «все части ее были скреплены в одну стройную державу, готовую восстать на врагов по первому мановению», и пр.
Из них, напротив, видно,
что древняя Русь, истощая все свои силы для поддержания старого порядка, выказывала, однако,
только совершенное свое бессилие и
не могла ничего сделать, кроме временного поддержания внешней формы.
Тем,
что Морозов и Милославский постарались об увеличении некоторых налогов да поставили на все теплые места своих родственников, которые
не только обирали просителей, но еще делали им при этом всевозможные грубости.
Многие обвиняют Петра Великого в том,
что он внес в Русь
только внешность европейской образованности; но это вина вовсе
не Петра.
Сам указ угрожает жестокою казнью: какая казнь могла считаться жестокою в то время, когда отсечение руки и обеих ног было
только облегчением прежней казни смертной (Поли. собр. зак., № 510), когда били кнутом невьянского приказчика за то,
что он
не дал подвод, недалеко от Тобольска, царским сокольникам, которые поэтому должны были нанять себе подводы за 40 алтын (Акты исторические, том IV, № 64).
Теперь же мы повторим
только,
что преобразования Петра
не должны быть рассматриваемы иначе, как в связи с развитием народных стремлений.
Наша история
не составляет в этом случае исключения, и вот почему мы сказали,
что проследить семейные и общественные влияния на Петра, в его детские и юношеские годы, было бы любопытно
не только в биографическом, но и в общеисторическом отношении.
Сначала, вероятно, и
не было никого, по замечанию г. Устрялова, потому
что потехи действительно служили Петру
только забавою и достаточно было одного надзора дядек.
Последнее видно уже и из того,
что самая энергическая, постоянная деятельность Петра, во все время жизни Лефорта, посвящаема была морскому делу, а Лефорт
не только не понимал, но и
не любил как морских, так и вообще всех воинских занятий.
А буде думаете,
что мы пропали (для того,
что почты задержались), и для того, боясь, и в дело
не вступаешь: воистину, скорее бы почты весть была;
только, слава богу, ни один
не умер, все живы.
Несмотря на неоднократные указы,
что за местничество быть «в наказанье, разоренье и ссылке, без всякого милосердия и пощады», — счеты породою
не только не переставали, но доходили до страшных размеров, все более теряя и тот смысл, какой был в них прежде, и все более привязываясь к мелочам и внешности.
Петр, как мы знаем, держал себя совершенно просто со всеми и
не только запросто показывался народу, но готов был рассуждать о
чем угодно со всяким матросом, плотником, кузнецом.
Ясно,
что они ничего более
не замышляли, как
только отыскать в высшем правосудии защиту против своих полковников.
Но как бы то ни было, сличение этих двух годов — 1682 и 1689 — ясно показывает,
что первый бунт стрелецкий был
только направлен Софиею, а
не произведен ею.
Но
чем далее в будущее простирается замысел,
чем более должен он опираться на событиях, еще
не совершившихся, а
только задуманных, тем глубже уходит он из мира действительности в область фантазии.
Не ясно ли,
что во всей этой истории интерес Петра ограничивается пока личностью Гордона? Он пока
не стоит за то, прилично или нет иноземцам быть при царских торжественных пиршествах; он уступает голосу, требующему, чтобы иноземец удалился, и
только на другой день, по дружбе к этому иноземцу, хочет вознаградить его за полученное неудовольствие.
«Вопреки настоятельным требованиям польского короля, — говорит г. Устрялов, — подкрепляемым просьбами цесаря, Петр тщательно уклонялся от решительных предприятий против крымских татар, невзирая на то,
что, озлобленные походами князя Голицына, они
не давали нам покою ни зимою, ни летом, и довольствовался
только охранением южных границ, поручив защиту их Белгородскому разряду, под начальством боярина Бориса Петровича Шереметева» (том II, стр. 133).
Видно,
что до этого времени военные занятия и потехи Петра на море и сухом пути были еще
только личною его страстью, с которою
не соединялось пока никаких определенных замыслов.
Если бы он. в самом деле, потому
только и с турками и с поляками
не хотел вступать в решительные переговоры,
что хотел прежде приготовиться к войне, — то, без сомнения, он действительно и приготовился бы к ней в течение пяти лет, от 1690 до 1694 года.
Не мудрено,
что это, как предполагает г. Устрялов, убедило Петра в пользе и надобности построить флот, который мог бы плавать по волнам
не только азовским, но и черноморским.
Вот почему мы думаем,
что не только о преобразовании государства по образцу европейских Петр в это время еще
не думал, но даже и мысль «о краеугольном камне политического могущества России» была для него по крайней мере
не главною побудительною причиною путешествия.
Петр сам ясно выражает,
что не стоило за этим ездить в Голландию,
что голландцы
не умеют строить судов,
что им нельзя даже поручить управление работами,
не только их брать в наставники и образцы по части кораблестроения.
Это обстоятельство в Петре так странно, так несообразно с его пылким, нетерпеливым характером, с его стремительной любознательностью, так противно его обычаю прямо и быстро следовать к достижению своей цели,
не обращая внимания на посторонние обстоятельства, —
что пребывание Петра в Голландии
только и может быть объяснено отсутствием еще определенных идей и целей относительно самого флота.
Здесь все обстоятельства обнаруживают,
что Петр даже и
не хотел оставаться для всех неизвестным, а хотел
только, чтобы все показывали,
что он им неизвестен.
Тем более трудно было составлять для себя подобные системы Петру, который и по натуре своей
не был расположен к этим долгим думам, да и в таком положении находился,
что определение заранее программы действий могло
только затруднять его.
Только добрый царь, заботясь о благе подданных,
не подозревал,
что в своих любимцах имеет самых опасных врагов своих полезных предначертаний.
Часто даже ему вовсе
не за кого было взяться; случалось,
что люди, на которых он всего более надеялся,
только портили дело, им порученное.
Только скажи ему,
что чего он
не допишет на бумаге, то я допишу ему на спине» (Устрялов, том II, стр. 430).
Все это такие недостатки, которые
не могут быть названы ничтожными; но нужно заметить,
что находить эти недостатки можно
только в труде серьезном, капитальном, каков и есть труд г. Устрялова.
Неточные совпадения
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало //
Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им
только то,
что они наверное никак
не знают,
что такое Чичиков, а
что, однако же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Они так полюбили его,
что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.