Неточные совпадения
Обыкновенно у нас такие сочинения
не подлежат
не только общему суду, но даже
и просто чтению.
Наука остается сама для себя,
и ученые гордятся своими открытиями
только в кругу ученых, оплакивая невежество публики,
не умеющей ценить их.
Эта уверенность в том, что новое сочинение г. Устрялова имеет интерес
не только специально ученый, но
и общественный, дает нам смелость говорить о нем, хотя мы
и не можем сделать никаких поправок
и дополнений к труду г. Устрялова.
Г-н Устрялов
не только воспользовался всеми документами, изданными Миллером, Голиковым, Берхом
и др., но даже сверил большую часть их с подлинниками, хранящимися в разных архивах
и библиотеках, причем открыл немало ошибок
и искажений в печатных изданиях.
На него историк должен обращать главным образом свое внимание
не только в общей истории, служащей изображением судьбы царств
и народов, — но
и в истории частных исторических деятелей, как бы ни казались они выше своего века
и народа.
Известно всем
и каждому, что человек
не творит ничего нового, а
только переработывает существующее, значит, история приписывает человеку невозможное, как скоро намеренно уклоняется от своей прямой задачи: рассмотреть деятельность исторического лица как результат взаимного отношения между ним
и тем живым материалом (если можно так выразиться о народе), который подвергался его влиянию.
Если дружины русские, составлявшие нестройную громаду, во время похода умели
только грабить
и опустошать свою землю наравне с чужой, то, по всей вероятности,
не великое добро для земли русской было
и от того, что «все части ее были скреплены в одну стройную державу, готовую восстать на врагов по первому мановению»,
и пр.
Из них, напротив, видно, что древняя Русь, истощая все свои силы для поддержания старого порядка, выказывала, однако,
только совершенное свое бессилие
и не могла ничего сделать, кроме временного поддержания внешней формы.
Тем, что Морозов
и Милославский постарались об увеличении некоторых налогов да поставили на все теплые места своих родственников, которые
не только обирали просителей, но еще делали им при этом всевозможные грубости.
Сначала неудовольствие было глухо
и не выходило из пределов законности: много челобитных подано было на имя государя,
только они
не доходили до него.
Но оказалось совершенно противное: как ни бились иноземные офицеры
и полковники, а древняя Русь
не только не достигла с их помощью величия пред врагами, но
и просто воинского искусства-то
не приобрела.
Никогда наши государи
не приглашали их к своему столу,
не допускали их в царскую Думу: они знали
только свои полки
и ходили, куда прикажет Разряд.
Появлялась уже
и иноземная одежда: сохранился рассказ о боярине Никите Ивановиче Романове, который
не только сам одевался, но
и прислугу свою одевал в немецкие одежды
и у которого взял
и сжег их патриарх Никон.
Сам указ угрожает жестокою казнью: какая казнь могла считаться жестокою в то время, когда отсечение руки
и обеих ног было
только облегчением прежней казни смертной (Поли. собр. зак., № 510), когда били кнутом невьянского приказчика за то, что он
не дал подвод, недалеко от Тобольска, царским сокольникам, которые поэтому должны были нанять себе подводы за 40 алтын (Акты исторические, том IV, № 64).
Тогда
только и может составиться истинная история царствования Петра, во всей силе
и обширности ученого ее значения, а
не биография исторического лица, с изложением событий, имеющих отношение к этому лицу.
Наша история
не составляет в этом случае исключения,
и вот почему мы сказали, что проследить семейные
и общественные влияния на Петра, в его детские
и юношеские годы, было бы любопытно
не только в биографическом, но
и в общеисторическом отношении.
Все это большею частию баснословие Крекшина; в самом же деле, по признанию г. Устрялова, «до пятнадцатилетнего возраста Петра мы
не имеем никаких средств следить за постепенным развитием его душевных способностей
и можем
только догадываться, какое влияние на его юность могли иметь люди
и события» (том I, стр. 10).
Он мне сказал, что он ходит на парусах
не только что по ветру, но
и против ветра; которое слово меня в великое удивление привело
и якобы неимоверно.
Сначала, вероятно,
и не было никого, по замечанию г. Устрялова, потому что потехи действительно служили Петру
только забавою
и достаточно было одного надзора дядек.
Первые учители Петра исчезают в скором времени из его истории,
и он
не обращает на них внимания, как скоро находит, кем заменить их;
только Зотов играет в его близком кругу довольно комическую роль князя-папы.
Последнее видно уже
и из того, что самая энергическая, постоянная деятельность Петра, во все время жизни Лефорта, посвящаема была морскому делу, а Лефорт
не только не понимал, но
и не любил как морских, так
и вообще всех воинских занятий.
Но если Лефорт имел достоинства
только веселого собеседника, то
и другие из первых сотрудников Петра
не отличались особенно блестящими талантами.
А буде думаете, что мы пропали (для того, что почты задержались),
и для того, боясь,
и в дело
не вступаешь: воистину, скорее бы почты весть была;
только, слава богу, ни один
не умер, все живы.
Не лучше были
и общие нравственные понятия, О заслугах, о личном достоинстве никто
и не думал; гордились
только знатностью рода, местническими счетами.
Несмотря на неоднократные указы, что за местничество быть «в наказанье, разоренье
и ссылке, без всякого милосердия
и пощады», — счеты породою
не только не переставали, но доходили до страшных размеров, все более теряя
и тот смысл, какой был в них прежде,
и все более привязываясь к мелочам
и внешности.
Но
и в замужестве затворничество
не прекращалось,
и в кругу мужчин могли быть
только женщины, уже отверженные от общества, о существовании которых в древней Руси, совершенно независимо от Немецкой слободы, рассказывает Таннер.
Князь Василий Васильевич Голицын особенно боялся князя Черкасского, который
не боялся открыто порицать
не только его, но
и Софию.
Но как бы то ни было, сличение этих двух годов — 1682
и 1689 — ясно показывает, что первый бунт стрелецкий был
только направлен Софиею, а
не произведен ею.
При этом к достоинствам или недостаткам лица мы часто относим
не только самые его действия, но
и последствия этих действий, может быть вовсе
не зависевшие от его воли.
Великий полководец начал войну, рассчитывая
только необходимые
и самые верные шансы; но во время самой войны произошли благоприятные обстоятельства, на которые он
не рассчитывал
и которыми, однако, умел воспользоваться.
Не ясно ли, что во всей этой истории интерес Петра ограничивается пока личностью Гордона? Он пока
не стоит за то, прилично или нет иноземцам быть при царских торжественных пиршествах; он уступает голосу, требующему, чтобы иноземец удалился,
и только на другой день, по дружбе к этому иноземцу, хочет вознаградить его за полученное неудовольствие.
Это понимали
и окружающие его,
не только он сам.
Даже самая лесть царедворцев, которой
не могло
не быть
и при Петре, становится отважнее
и размашистее
только с этого времени.
Так можно было рассуждать
только до тех пор, пока факты скрывались под спудом
и не были достаточно разъяснены.
«Вопреки настоятельным требованиям польского короля, — говорит г. Устрялов, — подкрепляемым просьбами цесаря, Петр тщательно уклонялся от решительных предприятий против крымских татар, невзирая на то, что, озлобленные походами князя Голицына, они
не давали нам покою ни зимою, ни летом,
и довольствовался
только охранением южных границ, поручив защиту их Белгородскому разряду, под начальством боярина Бориса Петровича Шереметева» (том II, стр. 133).
Видно, что до этого времени военные занятия
и потехи Петра на море
и сухом пути были еще
только личною его страстью, с которою
не соединялось пока никаких определенных замыслов.
В тех потехах он
только изучал технику самых простых
и незначительных работ
и физическими трудами, с перемежкой увеселений
и пиршеств, как будто заглушал ту безмерную жажду деятельности, которая томила его душу,
не находя себе достойного предмета для удовлетворения.
Если бы он. в самом деле, потому
только и с турками
и с поляками
не хотел вступать в решительные переговоры, что хотел прежде приготовиться к войне, — то, без сомнения, он действительно
и приготовился бы к ней в течение пяти лет, от 1690 до 1694 года.
Не мудрено, что это, как предполагает г. Устрялов, убедило Петра в пользе
и надобности построить флот, который мог бы плавать по волнам
не только азовским, но
и черноморским.
Под Азовом дела на этот раз шли гораздо лучше, хотя до прибытия цесарских инженеров мы умели
только повреждать строения в городе нашими бомбами
и ничего
не могли сделать укреплениям.
Только искусство вести осадные работы нам
не давалось, несмотря даже на присутствие приезжих бранденбургцев, которые оказались артиллеристами
и были искусны
только в метании бомб.
В этом обнаруживается высокое стремление, но
только стремление
не государственное, а чисто личное, проистекавшее
не из зрело обдуманных замыслов
и планов, а из стремительной, нетерпеливой натуры Петра.
Вот почему мы думаем, что
не только о преобразовании государства по образцу европейских Петр в это время еще
не думал, но даже
и мысль «о краеугольном камне политического могущества России» была для него по крайней мере
не главною побудительною причиною путешествия.
Здесь с лишком два месяца изучал он английскую систему постройки судов
и впоследствии говорил: «Навсегда бы остался я
только плотником (у Перри — Bungler, плохой работник, пачкун), если бы
не поучился у англичан» (Устрялов, том III, стр. 108).
Петр сам ясно выражает, что
не стоило за этим ездить в Голландию, что голландцы
не умеют строить судов, что им нельзя даже поручить управление работами,
не только их брать в наставники
и образцы по части кораблестроения.
Это обстоятельство в Петре так странно, так несообразно с его пылким, нетерпеливым характером, с его стремительной любознательностью, так противно его обычаю прямо
и быстро следовать к достижению своей цели,
не обращая внимания на посторонние обстоятельства, — что пребывание Петра в Голландии
только и может быть объяснено отсутствием еще определенных идей
и целей относительно самого флота.
Кажется, в этом
не будет ничего странного
и неестественного, а между тем
только это объяснение сделает нам вполне понятным полугодовое пребывание Петра в Голландии.
Вначале действительно Петр хотел строго хранить свое incognito
и, чтобы в Европе
не узнали его, употребил даже меру, позволительную разве
только при тогдашнем состоянии понятий о правах частных лиц: он повелел распечатывать все письма, отправляемые из Москвы за границу через установленную почту,
и задерживать те, в которых было хоть слово о путешествии царя!
Здесь все обстоятельства обнаруживают, что Петр даже
и не хотел оставаться для всех неизвестным, а хотел
только, чтобы все показывали, что он им неизвестен.
Тем более трудно было составлять для себя подобные системы Петру, который
и по натуре своей
не был расположен к этим долгим думам, да
и в таком положении находился, что определение заранее программы действий могло
только затруднять его.