Неточные совпадения
Во всяком случае, гораздо лучше, по нашему мнению, разобрать басню и сказать: «Вот какая мораль в ней содержится, и эта мораль кажется нам хороша или дурна, и вот почему», — нежели решить с самого начала: в этой басне должна быть такая-то мораль (например, почтение к родителям), и вот как должна она быть выражена (например, в виде птенца, ослушавшегося матери и выпавшего из гнезда); но эти условия не соблюдены, мораль не
та (например, небрежность родителей о детях) или высказана не
так (например, в примере кукушки, оставляющей свои яйца в чужих гнездах), — значит, басня не годится.
А г. Павлов (Н. Ф.) разве не извивался, давая разуметь
такие положения: русская народная жизнь может дать материал только для балаганных представлений; в ней нет элементов для
того, чтобы из нее состроить что-нибудь сообразное «вечным» требованиям искусства; очевидно поэтому, что Островский, берущий сюжет из простонародной жизни, есть не более, как балаганный сочинитель…
А еще один московский критик разве не строил
таких заключений: драма должна представлять нам героя, проникнутого высокими идеями; героиня «Грозы», напротив, вся проникнута мистицизмом, следовательно, не годится для драмы, ибо не может возбуждать нашего сочувствия; следовательно, «Гроза» имеет только значение сатиры, да и
то не важной, и пр. и пр…
Тогда и критика смиренно признает их достоинства; а до
тех пор она должна находиться в положении несчастных неаполитанцев в начале нынешнего сентября, — которые хоть и знают, что не нынче
так завтра к ним Гарибальди придет, а все-таки должны признавать Франциска своим королем, пока его королевскому величеству не угодно будет оставить свою столицу.
Критик говорит свое мнение, нравится или не нравится ему вещь; и
так как предполагается, что он не пустозвон, а человек рассудительный,
то он и старается представить резоны, почему он считает одно хорошим, а другое дурным.
Если внимательно присмотреться к определению критики «судом» над авторами,
то мы найдем, что оно очень напоминает
то понятие, какое соединяют с словом «критика» наши провинциальные барыни и барышни и над которым
так остроумно подсмеивались, бывало, наши романисты.
Точно
так же не буду я вашим подсудимым и в
том случае, когда вы начнете описывать меня, желая дать обо мне понятие вашим знакомым.
Ведь моя рыжая борода — не преступление, и никто не может спросить у меня отчета, как я смею иметь
такой большой носу Значит, тут мне и думать не о чем: нравится или нет моя фигура, это дело вкуса, и высказывать мнение о ней я никому запретить не могу; а с другой стороны, меня и не убудет от
того, что заметят мою неразговорчивость, ежели я действительно молчалив.
Затем другая работа — суждение на основании фактов — продолжает точно
так же держать
того, кто судит, совершенно в равных шансах с
тем, о ком он судит.
Точно
так, если какой-нибудь критик упрекает Островского за
то, что лицо Катерины в «Грозе» отвратительно и безнравственно,
то он не внушает особого доверия к чистоте собственного нравственного чувства.
Критика — не судейская, а обыкновенная, как мы ее понимаем, — хороша уже и
тем, что людям, не привыкшим сосредоточивать своих мыслей на литературе, дает,
так сказать, экстракт писателя и
тем облегчает возможность понимать характер и значение его произведений.
Если он вздумает придать разбираемому творению мысль более живую и широкую, нежели какая действительно положена в основание его автором, —
то, очевидно, он не в состоянии будет достаточно подтвердить свою мысль указаниями на самое сочинение, и
таким образом критика, показавши, чем бы могло быть разбираемое произведение, чрез
то самое только яснее выкажет бедность его замысла и недостаточность исполнения.
Там расправа короткая и решительная; и если вы верите в вечные законы искусства, напечатанные в учебнике,
то вы от
такой критики не отвертитесь.
Конечно, купцы и мещане не могут говорить изящным литературным языком; но ведь нельзя же согласиться и на
то, что драматический автор, ради верности, может вносить в литературу все площадные выражения, которыми
так богат русский народ.
По-вашему, того-то и того-то не должно быть; а может быть, оно в пьесе-то и хорошо приходится,
так тогда почему ж не должно?»
Так осмеливается резонировать теперь всякий читатель, и этому обидному обстоятельству надо приписать
то, что, например, великолепные критические упражнения Н. Ф. Павлова по поводу «Грозы» потерпели
такое решительное фиаско.
Тогда он, может быть, и успел бы убедить некоторых и даже многих,
так как у Н. Ф. Павлова нельзя отнять
того, что он владеет фразою довольно ловко.
Очевидно, что критика, делающаяся союзницей школяров и принимающая на себя ревизовку литературных произведений по параграфам учебников, должна очень часто ставить себя в
такое жалкое положение: осудив себя на рабство пред господствующей теорией, она обрекает себя вместе с
тем и на постоянную бесплодную вражду ко всякому прогрессу, ко всему новому и оригинальному в литературе.
Скажите, что подумать о человеке, который, при виде хорошенькой женщины, начинает вдруг резонировать, что у нее стан не таков, как у Венеры Милосской, очертание рта не
так хорошо, как у Венеры Медицейской, взгляд не имеет
того выражения, какое находим мы у рафаэлевских мадонн, и т. д. и т. д.
Если до сих пор невежество и легковерие
так еще сильны в людях, это поддерживается именно
тем способом критических рассуждений, на который мы нападаем.
Еще больше, — нас попросят провести дальше наши мнения и дойти до крайних их результатов,
то есть, что драматический автор, не имея права ничего отбрасывать и ничего подгонять нарочно для своей цели, оказывается в необходимости просто записывать все ненужные разговоры всех встречных лиц,
так что действие, продолжавшееся неделю, потребует и в драме
ту же самую неделю для своего представления на театре, а для иного происшествия потребуется присутствие всех тысяч людей, прогуливающихся по Невскому проспекту или по Английской набережной.
Да оно
так и придется, если оставить высшим критериумом в литературе все-таки
ту теорию, которой положения мы сейчас оспаривали.
Но мы вовсе не к
тому идем; не два-три пункта теории хотим мы исправить; нет, с
такими исправлениями она будет еще хуже, запутаннее и противоречивее; мы просто не хотим ее вовсе.
Так было и в устройстве жизни: более ловкие продолжали отыскивать свое благо, другие сидели, принимались за
то, за что не следовало, проигрывали; общий праздник жизни нарушался с самого начала; многим стало не до веселья; многие пришли к убеждению, что к веселью только
те и призваны, кто ловко танцует.
Таким образом, вообще говоря, литература представляет собою силу служебную, которой значение состоит в пропаганде, а достоинство определяется
тем, что и как она пропагандирует.
Литератор-поэт, замечая
то же недовольство, рисует его картину
так живо, что общее внимание, остановленное на ней, само собою наводит людей на мысль о
том, что же именно им нужно.
Таким образом, например, философия Сократа и комедии Аристофана в отношении к религиозному учению греков служат выражением одной и
той же общей идеи — разрушения древних верований; но вовсе нет надобности думать, что Аристофан задавал себе именно эту цель для своих комедий: она достигается у него просто картиною греческих нравов
того времени.
Но все-таки и теперь еще люди далеко не пришли к ясному сознанию всех естественных потребностей и даже не могут еще согласиться в
том, что для человека естественно, что нет.
Тем более в
таком случае, как разбор комедий Островского, мы прямо можем положиться на общий суд.
Некоторую надежду на благоприятный ответ подает нам, во-первых,
то обстоятельство, что критики, противоположные нашему воззрению, не были особенно одобряемы публикой, и во-вторых,
то, что сам автор оказывается согласным с нами,
так как в «Грозе» мы находим новое подтверждение многих из наших мыслей о таланте Островского и о значении его произведений.
Длиннота происходит оттого, что часто бесконечным перифразом объясняется
то, что можно бы обозначить просто одним словом; но в том-то и беда, что эти слова, весьма обыкновенные в других европейских языках, русской статье дают обыкновенно
такой вид, в котором она не может явиться пред публикой.
Но
те писатели, которые брали более внутреннюю сторону жизни, ограничивались очень тесным кругом и подмечали
такие явления, которые далеко не имели общенародного значения.
Что заставило предоставить некоторые права гласности, которой прежде
так боялись, — что, как не сознание силы
того общего протеста против бесправия и произвола, который в течение многих лет сложился в общественном мнении и наконец не мог себя сдерживать?
Общее положение литературы отразилось, разумеется, отчасти и на Островском; оно, может быть, во многом объясняет
ту долю неопределенности некоторых следующих его пьес, которая подала повод к
таким нападкам на него в начале пятидесятых годов.
Мы слишком подробно развивали эту
тему в прежних статьях наших, чтобы опять к ней возвращаться; притом же мы, припомнивши стороны таланта Островского, которые повторились в «Грозе», как и в прежних его произведениях, должны все-таки сделать коротенький обзор самой пьесы и показать, как мы ее понимаем.
Чтобы хорошо узнать свойства жизни растения, надо изучать его на
той почве, на которой оно растет; оторвавши от почвы, вы будете иметь форму растения, но не узнаете вполне его жизни Точно
так не узнаете вы жизни общества, если вы будете рассматривать ее только в непосредственных отношениях нескольких лиц, пришедших почему-нибудь в столкновение друг с другом: тут будет только деловая, официальная сторона жизни, между
тем как нам нужна будничная ее обстановка.
Может быть, нам скажут, что все-таки автор виноват, если его
так легко не понять; но мы заметим на это, что автор пишет для публики, а публика, если и не сразу овладевает вполне сущностью его пьес,
то и не искажает их смысла.
Смолоду еще показывают некоторую любознательность, но пищи взять ей неоткуда: сведения заходят к ним, точно в древней Руси времен, Даниила Паломника, только от странниц, да и
тех уж нынче немного настоящих-то; приходится довольствоваться
такими, которые «сами, по немощи своей, далеко не ходили, а слыхать много слыхали», как Феклуша в «Грозе».
Даже в
так называемом образованном обществе, в объевропеившихся людях, на множество энтузиастов, восхищавшихся новыми парижскими улицами и мабилем, разве вы не найдете почти
такое же множество солидных ценителей, которые запугивают своих слушателей
тем, что нигде, кроме Австрии, во всей Европе порядка нет и никакой управы найти нельзя!
Все это и ведет к
тому, что Феклуша высказывает
так положительно «Бла-алепие, милая, бла-алепие, красота дивная!
Еще хорошо, что добрые люди есть; нет, нет, да и услышишь, что на белом свету делается; а
то бы
так дураками и померли».
Да еще мало
того, как бы она осмелилась не верить да допытываться, когда старшие и лучшие люди
так положительно успокоиваются в убеждении, что принятые ими понятия и образ жизни — наилучшие в мире и что все новое происходит от нечистой силы?
Вы можете сообщить калиновским жителям некоторые географические знания; но не касайтесь
того, что земля на трех китах стоит и что в Иерусалиме есть пуп земли, — этого они вам не уступят, хотя о пупе земли имеют
такое же ясное понятие, как о Литве в «Грозе».
«А говорят, братец ты мой, она на нас с неба упала», — продолжает первый; но собеседнику его мало до
того нужды: «Ну, с неба,
так с неба», — отвечает он…
Анархия осталась бы
та же, потому что в обществе все-таки разумных начал не было бы, озорничества продолжались бы по-прежнему; но половина людей принуждена была бы страдать от них и постоянно питать их собою, своим смирением и угодливостью.
Таким образом, имея общим с анархией отсутствие всякого закона и нрава, обязательного для всех, самодурство, в сущности, несравненно ужаснее анархии, потому, что дает озорничеству больше средств и простора и заставляет страдать большее число людей, — и опаснее ее еще в
том отношении, что может держаться гораздо дольше.
Несколько минут спустя после реплики, в которой Дикой
так решительно отвергал, в пользу собственного каприза, все нравственные и логические основания для суждения о человеке, этот же самый Дикой напускается на Кулигина, когда,
тот, для объяснения грозы, выговорил слово электричество.
В узости и грубости своего эгоизма она не может возвыситься даже до
того, чтобы помириться на торжестве принципа, хотя бы и с пожертвованием существующих форм; да и нельзя от нее ожидать этого,
так как у нее собственно нет никакого принципа, нет никакого общего убеждения, которое бы управляло ее жизнью.
Те расширили несколько свой эгоизм, сливши с ним требование порядка общего,
так что для сохранения порядка они способны даже жертвовать некоторыми личными вкусами и выгодами.
Разумеется, в подобных случаях купец устремляет всю свою заботу на
то, чтобы надуть своих кредиторов и заставить их верить в его богатство:
так точно Кабановы и Дикие хлопочут теперь о
том, чтобы только продолжилась вера в их силу.
Поправить свои дела они уж и не рассчитывают; но они знают, что их своевольство еще будет иметь довольно простора до
тех пор, пока все будут робеть перед ними; и вот почему они
так упорны,
так высокомерны,
так грозны даже в последние минуты, которых уже немного осталось им, как они сами чувствуют.