Неточные совпадения
Как видите, придумано недурно для отживающих стариков: покамест
такое начало живет в критике, они могут быть уверены, что не будут считаться совсем отсталыми, что
бы ни происходило в литературном мире.
Если он вздумает придать разбираемому творению мысль более живую и широкую, нежели какая действительно положена в основание его автором, — то, очевидно, он не в состоянии будет достаточно подтвердить свою мысль указаниями на самое сочинение, и
таким образом критика, показавши, чем
бы могло быть разбираемое произведение, чрез то самое только яснее выкажет бедность его замысла и недостаточность исполнения.
Тогда он, может быть, и успел
бы убедить некоторых и даже многих,
так как у Н. Ф. Павлова нельзя отнять того, что он владеет фразою довольно ловко.
Эти писатели были одарены
так богато природою, что умели как
бы по инстинкту приблизиться к естественным понятиям и стремлениям, которых еще только искали современные им философы с помощью строгой науки.
Длиннота происходит оттого, что часто бесконечным перифразом объясняется то, что можно
бы обозначить просто одним словом; но в том-то и беда, что эти слова, весьма обыкновенные в других европейских языках, русской статье дают обыкновенно
такой вид, в котором она не может явиться пред публикой.
Еще хорошо, что добрые люди есть; нет, нет, да и услышишь, что на белом свету делается; а то
бы так дураками и померли».
Да еще мало того, как
бы она осмелилась не верить да допытываться, когда старшие и лучшие люди
так положительно успокоиваются в убеждении, что принятые ими понятия и образ жизни — наилучшие в мире и что все новое происходит от нечистой силы?
Анархия осталась
бы та же, потому что в обществе все-таки разумных начал не было
бы, озорничества продолжались
бы по-прежнему; но половина людей принуждена была
бы страдать от них и постоянно питать их собою, своим смирением и угодливостью.
Ясно, что при
таких условиях озорничество и беззаконие приняли
бы такие размеры, каких никогда не могли
бы они иметь при всеобщей анархии, В самом деле, что ни говорите, а человек, один, предоставленный самому себе, не много надурит в обществе и очень скоро почувствует необходимость согласиться и сговориться с другими в видах общей пользы.
В узости и грубости своего эгоизма она не может возвыситься даже до того, чтобы помириться на торжестве принципа, хотя
бы и с пожертвованием существующих форм; да и нельзя от нее ожидать этого,
так как у нее собственно нет никакого принципа, нет никакого общего убеждения, которое
бы управляло ее жизнью.
Невестка не испытывала
бы таких тяжелых сцен, хотя и была,
бы точно
так же в полной зависимости от старухи.
Наивность, с которой Дикой говорит Кулигину: «Хочу считать тебя мошенником,
так и считаю; и дела мне нет до того, что ты честный человек, и отчета никому не даю, почему
так думаю», — эта наивность не могла
бы высказаться во всей своей самодурной нелепости, если
бы Кулигин не вызвал ее скромным запросом: «Да за что же вы обижаете честного человека?..» Дикой хочет, видите, с первого же раза оборвав всякую попытку требовать от него отчета, хочет показать, что он выше не только отчетности, но и обыкновенной логики человеческой.
Из этого следует, что, во-первых, ругательство и все бешенство его, хотя и неприятны, но не особенно страшны, и кто, убоявшись их, отступился
бы от денег и подумал, что их уж и получить нельзя, тот поступил
бы очень глупо; во-вторых, что напрасно было
бы надеяться на исправление Дикого посредством каких-нибудь вразумлений, привычка дурить уж в нем
так сильна, что он подчиняется ей даже вопреки голосу собственного здравого смысла.
И после этого сознания, старуха все-таки продолжает на целых двух страницах пилить сына. Она не имеет на это никаких резонов, но у ней сердце неспокойно: сердце у нее вещун, оно дает ей чувствовать, что что-то неладно, что внутренняя, живая связь между ею и младшими членами семьи давно рушилась и теперь они только механически связаны с нею и рады были
бы всякому случаю развязаться.
Но характеры сильные редко поддаются
такому решительному заблуждению: в них очень сильно требование ясности и реальности, оттого они не останавливаются на неопределенностях и стараются выбраться из них во что
бы то ни стало.
Тихон сам по себе любит жену и готов
бы все для нее сделать; но гнет, под которым он вырос,
так его изуродовал, что в нем никакого сильного чувства, никакого решительного стремления развиться не может.
Нельзя было
бы строго винить ее и за это: положение ее
так тяжело!
Но тогда она была
бы одним из дюжинных лиц того типа, который
так уже изношен в повестях, показывавших, как «среда заедает хороших людей».
Она все мечтает, как
бы ей «полететь невидимо, куда
бы захотела»; а то
такая мысль приходит: «Кабы моя воля, каталась
бы я теперь на Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись…» — «Только не с мужем», — подсказывает ей Варя, и Катерина не может скрыть своего чувства и сразу ей открывается вопросом: «А ты почем знаешь?» Видно, что замечание Варвары для нее самой объяснило многое: рассказывая
так наивно свои мечты, она еще не понимала хорошенько их значения.
А может,
такого случая-то еще во всю жизнь не выйдет…» Этот монолог возбудил в некоторых критиках охоту иронизировать над Катериною, как над бесстыжею ипокриткою; но мы не знаем большего бесстыдства, как уверять, будто
бы мы или кто-нибудь из наших идеальных друзей не причастен
таким сделкам с совестью…
Она решилась умереть, но ее страшит мысль, что это грех, и она как
бы старается доказать нам и себе, что ее можно и простить,
так как ей уж очень тяжело.
Борис хорошо понимает, что Дикой никогда не признает его почтительным и, следовательно, ничего не даст ему; да этого мало, Борис
так рассуждает: «Нет, он прежде наломается над нами, наругается всячески, как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или
так какую-нибудь малость, да еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого
бы, не следовало».
Впрочем, о значении материальной зависимости, как главной основы всей силы самодуров в «темном царстве», мы пространно говорили в наших прежних статьях. Поэтому здесь только напоминаем об этом, чтобы указать решительную необходимость того фатального конца, какой имеет Катерина в «Грозе», и, следовательно, решительную необходимость характера, который
бы при данном положении готов был к
такому концу.
Несмотря на все свое отчаяние, эта песнь производит высоко отрадное, мужественное впечатление: чувствуешь, что не погиб
бы народ еврейский, если б весь и всегда одушевлен был
такими чувствами…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора
бы замуж ей!.. // Но полно. Надо мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, // Меня стесняет сожаленье; // Простите мне: я
так люблю // Татьяну милую мою!
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог
бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и
так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Наконец кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар, как будто
бы они отхватали не переводя духа станцию.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.