Неточные совпадения
Давно уже все видят, что Островский во многом удалился от старой сценической рутины, что
в самом замысле каждой из его пьес есть условия, необходимо увлекающие его за пределы известной
теории, на которую указали мы выше.
Если критик находит, что публика заблуждается
в своей симпатии к автору, который оказывается преступником против его
теории, то он должен был начать с защиты этой
теории и с серьезных доказательств того, что уклонения от нее — не могут быть хороши.
Читатели дали заметить критику, что он с своей
теорией вертится, как белка
в колесе, и потребовали, чтоб он вышел из колеса на прямую дорогу.
Очевидно, что критика, делающаяся союзницей школяров и принимающая на себя ревизовку литературных произведений по параграфам учебников, должна очень часто ставить себя
в такое жалкое положение: осудив себя на рабство пред господствующей
теорией, она обрекает себя вместе с тем и на постоянную бесплодную вражду ко всякому прогрессу, ко всему новому и оригинальному
в литературе.
Тогда люди постоянно имели бы перед собою данные и
в своих суждениях исходили бы из фактов, не блуждая
в синтетических туманах, не связывая себя отвлеченными
теориями и идеалами, когда-то и кем-то составленными.
Так и
в литературном произведении — если вы находите несоблюдение каких-нибудь единств или видите лица, не необходимые для развития интриг, так это еще ничего не говорит для читателя, не предубежденного
в пользу вашей
теории.
Да оно так и придется, если оставить высшим критериумом
в литературе все-таки ту
теорию, которой положения мы сейчас оспаривали.
В литературе они то же
в сравнении с истинными писателями, что
в науке астрологи и алхимики пред истинными натуралистами, что сонники пред курсом физиологии, гадательные книжки пред
теорией вероятностей.
Таким образом, борьба, требуемая
теориею от драмы, совершается
в пьесах Островского не
в монологах действующих лиц, а
в фактах, господствующих над ними.
Такова основа всех действий характера, изображенного
в «Грозе». Основа эта надежнее всех возможных
теорий и пафосов, потому что она лежит
в самой сущности данного положения, влечет человека к делу неотразимо, не зависит от той или другой способности или впечатления
в частности, а опирается на всей сложности требований организма, на выработке всей натуры человека. Теперь любопытно, как развивается и проявляется подобный характер
в частных случаях. Мы можем проследить его развитие по личности Катерины.
Если так, ступайте да и объявите по начальству, что вот, дескать, так и так, случился со мной такой казус:
в теории ошибочка небольшая вышла.
Пасифистская теория вечного мира легко превращается
в теорию вечного покоя, счастливой бездвижности, ибо последовательно должно отрицать не только боль, связанную с движением войны, но и боль, связанную со всяким движением, со всяким зачинающим историческим творчеством.
В учении Аристотеля о формах мы имеем только иную (в одном смысле улучшенную, а в другом ухудшенную) редакцию платоновского же учения об идеях, без которого и не мог обойтись мыслитель, понимавший науку как познание общего (το καθόλου) и, следовательно, сам нуждавшийся
в теории этого «общего», т. е. в теории идей-понятий.
Этот-то человек, живший последним открытием, вчерашним вопросом, новой новостью
в теории и в событиях, менявшийся, как хамелеон, при всей живости ума, не мог понять сен-симонизма.
Неточные совпадения
На одной было заглавие: «Философия,
в смысле науки»; шесть томов
в ряд под названием: «Предуготовительное вступление к
теории мышления
в их общности, совокупности, сущности и во применении к уразумению органических начал обоюдного раздвоения общественной производительности».
— Я эту
теорию его знаю. Я читала его статью
в журнале о людях, которым все разрешается… Мне приносил Разумихин…
«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей и
теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы
в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!
Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не
в состоянии, стало быть человек не гениальный.
Тут кстати подоспела новейшая модная
теория временного умопомешательства, которую так часто стараются применять
в наше время к иным преступникам.