Неточные совпадения
Во все времена и во всех сферах человеческой деятельности появлялись люди, настолько здоровые и одаренные
натурою, что естественные стремления говорили
в них чрезвычайно сильно, незаглушаемо —
в практической деятельности они часто делались мучениками своих стремлений, но никогда не проходили бесследно, никогда не оставались одинокими,
в общественной деятельности они приобретали партию,
в чистой науке делали открытия,
в искусствах,
в литературе образовали школу.
Но существенной разницы между истинным знанием и истинной поэзией быть не может: талант есть принадлежность
натуры человека, и потому он, несомненно, гарантирует нам известную силу и широту естественных стремлений
в том, кого мы признаем талантливым.
Следовательно, и произведения его должны создаваться под влиянием этих естественных, правильных потребностей
натуры; сознание нормального порядка вещей должно быть
в нем ясно и живо, идеал его прост и разумен, и он не отдаст себя на служение неправде и бессмыслице, не потому, чтобы не хотел, а просто, потому, что не может, — не выйдет у него ничего хорошего, если он и вздумает понасиловать свой талант.
Так, например, произвол хотели присвоить русскому человеку как особенное, естественное качество его природы — под названием «широты
натуры»; плутовство и хитрость тоже хотели узаконить
в русском народе под названием сметливости и лукавства.
Некоторые критики хотели даже
в Островском видеть певца широких русских
натур; оттого-то и поднято было однажды такое беснование из-за Любима Торцова, выше которого ничего не находили у нашего автора.
Одно из двух: если Ананий, точно, сильная
натура, как его и хочет представить автор, — тогда он гнев свой должен обратить прямо на причину своего несчастия, либо совсем преодолеть себя, по соображению, что тут никто не виноват; такие развязки постоянно мы и видим
в русской жизни, когда сильные характеры сталкиваются с враждебными обстоятельствами.
А нам, напротив, показалось, что
в нем просто дается нам утрировка того, что у некоторых писателей называется «широтою русской
натуры».
Натура заменяет здесь и соображения рассудка, и требования чувства и воображения: все это сливается
в общем чувстве организма, требующего себе воздуха, пищи, свободы.
Такова основа всех действий характера, изображенного
в «Грозе». Основа эта надежнее всех возможных теорий и пафосов, потому что она лежит
в самой сущности данного положения, влечет человека к делу неотразимо, не зависит от той или другой способности или впечатления
в частности, а опирается на всей сложности требований организма, на выработке всей
натуры человека. Теперь любопытно, как развивается и проявляется подобный характер
в частных случаях. Мы можем проследить его развитие по личности Катерины.
Вся разница
в том, что у Катерины, как личности непосредственной, живой, все делается по влечению
натуры, без отчетливого сознания, а у людей, развитых теоретически и сильных умом, — главную роль играет логика и анализ.
Так обыкновенно дюжинные и испорченные
натуры судят о
натуре сильной и свежей: они, судя по себе, не понимают чувства, которое схоронилось
в глубине души, и всякую сосредоточенность принимают за апатию; когда же наконец, не будучи
в состоянии скрываться долее, внутренняя сила хлынет из души широким и быстрым потоком, — они удивляются и считают это каким-то фокусом, причудою, вроде того, как им самим приходит иногда фантазия впасть
в пафос или кутнуть.
Катерина не капризничает, не кокетничает своим недовольством и гневом, — это не
в ее
натуре; она не хочет импонировать на других, выставиться и похвалиться.
Только бы не подчиниться их началам, вопреки своей
натуре, только бы не помириться с их неестественными требованиями, а там что выйдет — лучшая ли доля для нее или гибель, — на это она уж не смотрит:
в том и другом случае для нее избавление…
Она терпит до тех пор, пока не заговорит
в ней какой-нибудь интерес, особенно близкий ее сердцу и законный
в ее глазах, пока не оскорблено
в ней будет такое требование ее
натуры, без удовлетворения которого она не может оставаться спокойною.
Он почувствовал, что не отвлеченные верования, а жизненные факты управляют человеком, что не образ мыслей, не принципы, а
натура нужна для образования и проявления крепкого характера, и он умел создать такое лицо, которое служит представителем великой народной идеи, не нося великих идей ни на языке, ни
в голове, самоотверженно идет до конца
в неровной борьбе и гибнет, вовсе не обрекая себя на высокое самоотвержение.
Ее поступки находятся
в гармонии с ее
натурой, они для нее естественны, необходимы, она не может от них отказаться, хотя бы это имело самые гибельные последствия.
В этой страсти заключается для нее вся жизнь; вся сила ее
натуры, все ее живые стремления сливаются здесь.
Именно на это и стало силы у Катерины, и чем сильнее говорит
в ней
натура, тем спокойнее смотрит она
в лицо детским бредням, которых бояться приучили ее окружающие.
В монологах Катерины видно, что у ней и теперь нет ничего формулированного; она до конца водится своей
натурой, а не заданными решениями, потому что для решений ей бы надо было иметь логические твердые основания, а между тем всё начала, которые ей даны для теоретических рассуждений, решительно противны ее натуральным влечениям.
Если же наши мысли сообразны с пьесою, то мы просим ответить еще на один вопрос: точно ли русская живая
натура выразилась
в Катерине, точно ли русская обстановка во всем, ее окружающем, точно ли потребность возникающего движения русской жизни сказалась
в смысле пьесы, как она понята нами?
Неточные совпадения
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей
натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Ну нет,
в силах! У тетушки
натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых
натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему
в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой
натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
Почтмейстер вдался более
в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам
натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам
натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист
в словах и любил, как сам выражался, уснастить речь.