Если даже, напр., читая какое-нибудь рассуждение, мы вдруг ощущаем в
душе чувство приятное или неприятное вследствие мыслей, в нем изложенных, то это может случиться не иначе, как когда мы живо представим себе предмет, о котором тут говорится.
Неточные совпадения
Поэзия, основывается на нашем внутреннем
чувстве, на влечении нашей
души ко всему прекрасному, доброму и разумному.
А могут явиться в
душе эти образы только тогда, когда мысль, которую хотим мы развить, в поэтической форме, не только хорошо понята нами, но и вполне живо и определенно представляется нашему сознанию, так что легко возбуждает
чувство в
душе человека.
Строго говоря, поэтическое
чувство есть почти во всяком человеке. Чрезвычайно трудно найти таких грубых и холодных людей, на которых ничто не производило бы впечатления, которые были бы равнодушны ко всему на свете. Но в обыкновенных людях
чувство это проявляется очень слабо и нередко заглушается разными житейскими расчетами и обстоятельствами. В поэте же оно развивается весьма сильно, является господствующим над другими сторонами
души и выражается очень ярко, несмотря на все внешние препятствия.
Другие, напротив, именно отличаются уменьем изображать предметы и так прекрасно их описывают, что они представляются слушателям как живые и вследствие того легко возбуждают в
душе их глубокое
чувство.
Другие особенно хорошо могут изображать предметы и передавать то
чувство, то впечатление, которое эти предметы возбуждают в
душе.
Поэт, умеющий прекрасно изобразить сердечное
чувство, дает нам прочное напоминание о нем и вновь вызывает из глубины
души то, что прежде было заглушено в ней разными внешними обстоятельствами.
У них часто рассуждения заменяют
чувство, и в
душе нет той чуткости, той восприимчивости, которая делает поэта весьма чувствительным ко всякому явлению природы и жизни.
Такие поэты опять не могут иметь никакого значения, потому что они не удовлетворяют поэтическому
чувству, живущему в
душе каждого человека.
И во всем тоне песни так и видно, что тут говорит не искреннее
чувство, вырвавшееся из
души, а просто риторические, холодные фразы, придуманные на досуге…
В его стихах впервые увидали мы чисто русского человека, с русской
душой, с русскими
чувствами, коротко знакомого с бытом народа, человека, жившего его жизнью и имевшего к ней полное сочувствие.
От этой жизни, от этой степи Кольцов не отрывался надолго во все продолжение своей жизни; но все же первые впечатления степной природы запали в его
душу еще во время ранней юности, когда все наши
чувства бывают так свежи и живы.
Будь в нем менее ума и благородства, не будь в его
душе глубокого поэтического
чувства, трудно было бы ему уберечься от дурных влияний.
Все это стихотворение, один из самых первых опытов Кольцова, еще очень слабо; но в нем все-таки заметно искреннее
чувство, видна чистота и благородство стремлений, которые он питал в своей
душе с самого раннего детства и без которых не мог бы быть столь замечательным поэтом.
Скоро вся книжка была пропета; но этого мало было для Кольцова, заметившего, что стихи эти шевелят в глубине его
души какое-то особенное, неопределенное, но сильное
чувство.
Тем не менее живая мысль, соединявшаяся теперь с его поэтическим
чувством и благородным настроением
души, придала новое достоинство последующим его стихотворениям.
Вот несколько строк из его довольно обстоятельной статьи: «Немного стихотворений напечатано из большой тетради, присланной Кольцовым, — говорит Белинский, — не все и из напечатанных — равного достоинства… найдется между ними два-три слабых, но ни одного такого, в котором бы не было хотя нечаянного проблеска
чувства, хотя одного или двух стихов, вырвавшихся из
души…
То осенние ветры и туманы пробуждают в
душе его
чувство одиночества, и он грустно поет...
Целая природа
В
душе человека;
Проникнуты
чувством,
Согреты любовью,
Из нее все силы
В образах выходят…
Но от
души ль порою
В нас
чувство говорит,
Что жизнию земною
Нет нужды дорожить?
В поэзии Кольцова выразилась его
душа, его жизнь, полная возвышенных стремлений, тяжелых испытаний и благородных, чистых
чувств.
Для того, чтобы не делать ближнему своему дурного — любить его, нужно приучать себя не говорить ни ему, ни о нем дурного, а для того, чтобы приучить себя к этому, надо приучить себя не думать о нем дурного, не допускать в свою
душу чувство недоброжелательства даже в мыслях.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею
душой // Какое
чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел //
Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие
чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
Негодованье, сожаленье, // Ко благу чистая любовь // И славы сладкое мученье // В нем рано волновали кровь. // Он с лирой странствовал на свете; // Под небом Шиллера и Гете // Их поэтическим огнем //
Душа воспламенилась в нем; // И муз возвышенных искусства, // Счастливец, он не постыдил: // Он в песнях гордо сохранил // Всегда возвышенные
чувства, // Порывы девственной мечты // И прелесть важной простоты.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — // Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою
душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Прошла любовь, явилась муза, // И прояснился темный ум. // Свободен, вновь ищу союза // Волшебных звуков,
чувств и дум; // Пишу, и сердце не тоскует, // Перо, забывшись, не рисует // Близ неоконченных стихов // Ни женских ножек, ни голов; // Погасший пепел уж не вспыхнет, // Я всё грущу; но слез уж нет, // И скоро, скоро бури след // В
душе моей совсем утихнет: // Тогда-то я начну писать // Поэму песен в двадцать пять.