Подобные открытия, подтверждаемые истинными
друзьями поэта, должны были, конечно, придать ему более доверия к собственным силам, хотя на первый раз и не могли не огорчать его…
Неточные совпадения
Строго говоря, поэтическое чувство есть почти во всяком человеке. Чрезвычайно трудно найти таких грубых и холодных людей, на которых ничто не производило бы впечатления, которые были бы равнодушны ко всему на свете. Но в обыкновенных людях чувство это проявляется очень слабо и нередко заглушается разными житейскими расчетами и обстоятельствами. В
поэте же оно развивается весьма сильно, является господствующим над
другими сторонами души и выражается очень ярко, несмотря на все внешние препятствия.
Смотря по разным обстоятельствам жизни и по самому природному темпераменту, чувство
поэта может обращаться преимущественно в ту или
другую сторону, как и вообще это бывает у прочих людей.
Поэтому-то достоинство
поэта зависит, с одной стороны, от того, как сильно в нем поэтическое чувство, а с
другой — от того, на какие предметы и на какие стороны предмета оно обращается.
Есть также и
другого рода
поэты, тоже мало развитые умственно, хотя и знающие довольно многое.
С
другой стороны, и умные люди могут быть очень плохими
поэтами.
Сделавши такое заключение, Кольцов отправился в книжную лавку и представил па суд книгопродавца «Три видения» и несколько
других пьес, написанных им большею частью в подражание разным
поэтам, которых читал он в то время.
В заключение своей статьи Белинский высказывает горячее желание, чтобы дарование Кольцова не заглохло под тяжестью обстоятельств жизни, но развивалось и крепло. Он оканчивает напоминанием
поэту о твердости духа и неутомимой борьбе с жизнью и приводит его же стихотворение «К
другу», заключающееся следующими стихами...
А
другой литератор, очень сухо принявши Кольцова, даже подсмеивался потом над тем, кто ему представил
поэта.
В этих немногих строках выражается благородная душа
поэта, стремящегося к совершенству и готового упрекать себя даже за те обстоятельства жизни, которые приводили его к чему-нибудь дурному и пошлому независимо от его воли… По свидетельству
друзей Кольцова, любимейшей мечтой его жизни было отделаться от мелочной торговли и на свободе предаться ученью… Особенно сильно и постоянно выказывал он это стремление после 1836 года.
Кроме Пушкина, Кольцов познакомился в Петербурге с кн. Одоевским, с Жуковским, с кн. Вяземским. Последний постоянно оказывал ему свое участие и был во многом полезен ему своим влиянием, когда Кольцов по делам отца снова приехал, в Москву, в 1840 г. Из
других литераторов многие сами поспешили познакомиться с простолюдином-поэтом. Он с ними сначала был скромен и застенчив, но потом и здесь, точно так же как в Москве, умел выказать свою наблюдательность.
Я повернул себя от них на
другую дорогу, хотел их научить — да ба! и вот как с ними поладил: все их слушаю, да сам про себя думаю о
другом; всех их хвалю во всю мочь; все они у меня люди умные, ученые, прекрасные
поэты, философы, музыканты, образцовые чиновники, образцовые купцы, образцовые книгопродавцы; и они стали мною довольны; и я сам про себя смеюсь над ними от души.
Доселе
друзья Кольцова, которые могли бы многое рассказать из его жизни, молчали по чувству особенной деликатности, чтобы не выставить в дурном свете многих людей, близких
поэту.
Другая причина естественности изображений в песнях Кольцова заключается в самых свойствах природного ума
поэта.
Но, может быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья богом, //
Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного
поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым
поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для
поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль,
друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе
поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые
друзья!
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов
поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был,
друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.