Во всем видно желание чего-то, стремление к какой-то лучшей доле, какой-то порыв души, но порыв неопределенный, странный, часто уничтожающийся сам собою.
Лети к моей любезной Ты, песенка моя, Представь ей рок мой слезный, — Скажи, как страстен я. Поди в прелестны руки, Предстань ее очам, Скажи сердечны муки Небесным красотам. Скажи, что лучшей доли Не стану я желать, Как сладкой лишь неволи — Ее закон внимать…
Я не в поле вихрем веялся. По людям ходил, деньгу копил, За морями счастья пробовал… Моя доля здесь счастливая: Я нажил себе два терема, Лисиц, шелку, много золота, Станет век прожить боярами.
Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу.
И долго, долго дедушка О горькой доле пахаря С тоскою говорил… Случись купцы московские, Вельможи государевы, Сам царь случись: не надо бы Ладнее говорить!
По мнению его, человеческие души, яко жито духовное, в некоей житнице сложены, и оттоль, в мере надобности, спущаются долу, дабы оное сонное видение вскорости увидети и по малом времени вспять в благожелаемую житницу благоспешно возлететь.