Неточные совпадения
Мне было тяжело, холодно, неуютно. Выл ветер. — «Вой!» — говорил я,
и он выл, как будто находил силу в моей тоске. Крошил дождь. — «Лей!» — говорил я, радуясь, что
все плохо,
все сыро
и мрачно, — не
только мой счет с шкипером. Было холодно,
и я верил, что простужусь
и умру, мое неприкаянное тело…
— Так… а все-таки — может быть, хорошо
все знать. — Поп, улыбаясь, смотрел, как я гневно одеваюсь, как тороплюсь обуться.
Только теперь, немного успокаиваясь, я заметил, что эти вещи — куртка, брюки, сапоги
и белье — были хотя скромного покроя, но прекрасного качества,
и, одеваясь, я чувствовал себя, как рука в теплой мыльной пене.
Дама рассмеялась. Улыбнулись
все остальные,
только Дюрок остался — с несколько мрачным лицом — безучастным к этой шутке
и, видя, что я вспыхнул, перешел ко мне, сев между мною
и Ганувером.
Сказался ли это преждевременный прилив нервной силы, перешедшей с годами в способность верно угадывать отношение к себе впервые встречаемых людей, — но
только я очень хорошо чувствовал, что Ганувер думает одинаково с молодой дамой, что Дюрок, Поп
и Эстамп отделены от
всех, кроме Ганувера, особым, неизвестным мне, настроением
и что, с другой стороны, — дама, человек в пенсне
и человек в очках ближе друг к другу, а первая группа идет отдаленным кругом к неизвестной цели, делая вид, что остается на месте.
— То же, что
и раньше.
Вся надежда на тебя, дядюшка «Вас-ис-дас».
Только он ничего не сделает. Этот кинематографический дом выстроен так конспиративно, как не снилось никаким Медичи.
В это жаркое утро воздух был прозрачен, поэтому против нас ясно виднелась линия строений Сигнального Пустыря. Бот взял с небольшим ветром приличный ход. Эстамп правил на точку, которую ему указал Дюрок; затем
все мы закурили,
и Дюрок сказал мне, чтобы я крепко молчал не
только обо
всем том, что может произойти в Пустыре, но чтобы молчал даже
и о самой поездке.
Так
и есть! Так я
и знал, что дело идет о женщине, — пусть она девушка,
все едино! Ну, скажите, отчего это у меня было совершенно непоколебимое предчувствие, что, как
только уедем, явится женщина? Недаром слова Эстампа «упрямая гусеница» заставили меня что-то подозревать в этом роде.
Только теперь я понял, что угадал то, чего ждал.
Видя, как страшно побледнел Дюрок, я подумал, что тут
и конец
всей истории
и наступит время палить из револьвера, а потому приготовился. Но Дюрок
только вздохнул. На один момент его лицо осунулось от усилия, которое сделал он над собой,
и я услышал тот же ровный, глубокий голос...
— Можете не говорить! — закричал он. — Вы подосланы,
и я знаю кем — этим выскочкой, миллионером из ямы! Однако проваливайте! Молли нет. Она уехала. Попробуйте
только производить розыски,
и, клянусь черепом дьявола, мы вам переломаем
все кости.
— Я не угадала, я слышала, — сказала эта скуластая барышня (уже я был готов взреветь от тоски, что она скажет: «Это — я, к вашим услугам»), двигая перед собой руками, как будто ловила паутину, — так вот, что я вам скажу: ее здесь действительно нет, а она теперь в бордингаузе, у своей сестры. Идите, — девица махнула рукой, — туда по берегу.
Всего вам одну милю пройти. Вы увидите синюю крышу
и флаг на мачте. Варрен
только что убежал
и уж наверно готовит пакость, поэтому торопитесь.
Ганувер четыре года назад оставил деньги, — я знала
только, кроме нее, у кого они; это ведь ее доля, которую она согласилась взять, — но, чтобы хоть как-нибудь пользоваться ими, приходилось
все время выдумывать предлоги — поездки в Риоль, — то к тетке, то к моим подругам
и так далее.
Лемарен не был так глуп, чтобы лезть на человека с револьвером, хотя бы этот человек держал в одной руке
только что скинутую юбку: револьвер был у меня в другой руке,
и я собирался пустить его в дело, чтобы отразить нападение. Оно не состоялось —
вся троица понеслась обратно, грозя кулаками. Варрен хромал сзади. Я еще не опомнился, но уже видел, что отделался дешево. Эстамп подошел ко мне с бледным
и серьезным лицом.
Естественно, наши мысли вертелись вокруг горячих утренних происшествий,
и мы перебрали
все, что было, со
всеми подробностями, соображениями, догадками
и особо картинными моментами. Наконец мы подошли к нашим впечатлениям от Молли; почему-то этот разговор замялся, но мне все-таки хотелось знать больше, чем то, чему был я свидетелем. Особенно меня волновала мысль о Дигэ. Эта таинственная женщина непременно возникала в моем уме, как
только я вспоминал Молли. Об этом я его
и спросил.
— Вы помните наш уговор? Дерево можно не трогать. Теперь задумано
и будет
все иначе. Я
только что узнал это. Есть новые соображения по этому делу.
Тогда взволнованный, как будто это была моя музыка, как будто
все лучшее, обещаемое ее звуками, ждало
только меня, я бросился, стыдясь сам не зная чего, надеясь
и трепеща, разыскивать проход вниз.
Он, видимо, понял мое состояние, так как сказал: «Ну что, Санди, дружок?»
И от этих простых слов, от его прекрасной улыбки
и явного расположения ко мне со стороны людей, встреченных
только вчера,
вся робость моя исчезла.
Да,
всего только за двадцать четыре часа Санди Пруэль вырос, подобно растению индийского мага, посаженному семенем
и через тридцать минут распускающему зеленые листья.
Галуэй что-то промычал. Вдруг
все умолкли, — чье-то молчание, наступив внезапно
и круто, закрыло
все рты. Это умолк Ганувер,
и до того почти не проронивший ни слова, а теперь молчавший, с странным взглядом
и бледным лицом, по которому стекал пот. Его глаза медленно повернулись к Дюроку
и остановились, но в ответившем ему взгляде был
только спокойный свет.
Ужасен был взгляд Дюрока, которым он хватил меня, как жезлом. Ганувер, побледнев, обернулся, как на пружинах,
и все, кто был в зале, немедленно посмотрели в эту же сторону. С Молли появился Эстамп; он
только взглянул на Ганувера
и отошел. Наступила чрезвычайная тишина, — совершенное отсутствие звука,
и в тишине этой, оброненное или стукнутое, тонко прозвенело стекло.
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.