Мы редко можем сказать в таких случаях, что, собственно, привлекло нас,
почему такое рассматривание подобно разговору — настоящему, увлекательному общению.
Неточные совпадения
Не знаю,
почему в тот вечер
так назойливо представилось мне это воспоминание; но я готов был признать, что его тон необъяснимо связан со сценой на набережной. Дремота вила сумеречный узор. Я стал думать о девушке, на этот раз с поздним раскаянием.
Мне
так понравилось это красивое судно, что я представил его своим. Я мысленно вошел по его трапу к себе, в свою каюту, и я был —
так мне представилось — с той девушкой. Не было ничего известно,
почему это
так, но я некоторое время удерживал представление.
— Я взошел по трапу, — ответил я дружелюбно, без внимания к возможным недоразумениям с его стороны,
так как полагал, что моя внешность достаточно красноречива в любой час и в любом месте. — Я вас окликнул, вы спали. Я поднялся и, почему-то не решившись разбудить вас, хотел пойти вниз.
Ветер дул в спину. По моему расчету, через два часа должен был наступить рассвет. Взглянув на свои часы с светящимся циферблатом, я увидел именно без пяти минут четыре. Ровное волнение не представляло опасности. Я надеялся, что приключение окончится все же благополучно,
так как из разговоров на «Бегущей» можно было понять, что эта часть океана между Гарибой и полуостровом весьма судоходна. Но больше всего меня занимал теперь вопрос, кто и
почему сел со мной в эту дикую ночь?
— Ну, — сказал Проктор, едва установилось подобие внутреннего равновесия у всех нас, — выкладывайте,
почему мы остановились ради вас и кто вы
такой?
— Нет, я не слышал ее, — сказал я, охваченный порывом встать и уйти. — Но мне почему-то казалось, что это
так.
— Хотя это невежливо, — сказала девушка, — но меня почему-то заботит, что я не все знаю. Не все вы рассказали нам о себе. Я вчера думала. Знаете, есть что-то загадочное. Вернее, вы сказали правду, но об одном умолчали. А что это
такое — одно? С вами в море что-то случилось. Отчего-то мне вас жаль. Отчего это?
— Скажите, — крикнула, смеясь и смущаясь, Дэзи, —
почему у вас
так ярко и весело? Что
такое произошло?
— Войдемте на лестницу, — сказал он. — Я тоже иду к Гезу. Я видел, как вы ехали, и облегченно вздохнул. Можете мне не верить, если хотите. Побежал догонять вас. Страшное, гнусное дело, что говорить! Но нельзя было помешать ему. Если я в чем виноват, то в том,
почему ему нельзя было помешать. Вы понимаете? Ну, все равно. Но я был на вашей стороне; это
так. Впрочем, от вас зависит, знаться со мной или смотреть как на врага.
Сначала, — впрочем, давно уже прежде, — его занимал один вопрос:
почему так легко отыскиваются и выдаются почти все преступления и так явно обозначаются следы почти всех преступников?
Да это все знают многие, но многие не знают, что делать в том или другом случае, а если и знают, то только заученное, слышанное, и не знают,
почему так, а не иначе делают они, сошлются сейчас на авторитет тетки, кузины…
Неточные совпадения
Трудно даже и сказать,
почему это; видно, уже народ
такой, только и удаются те совещания, которые составляются для того, чтобы покутить или пообедать, как — то: клубы и всякие воксалы [Воксал (англ. vauxholl) — увеселительное заведение, собрание; впоследствии это название было присвоено станционным помещениям на железной дороге.] на немецкую ногу.
Так хорошо и верно видел он многие вещи,
так метко и ловко очерчивал в немногих словах соседей помещиков,
так видел ясно недостатки и ошибки всех,
так хорошо знал историю разорившихся бар — и
почему, и как, и отчего они разорились,
так оригинально и метко умел передавать малейшие их привычки, что они оба были совершенно обворожены его речами и готовы были признать его за умнейшего человека.
Иной, может быть, и не
так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно
почему, приходит сам собою: а что скажут дети?
Почему не
так, как птица,
почему не вылупливается из яйца?
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно
почему, обратится не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж,
так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или
так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.