Неточные совпадения
Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватясь и дорожа каждым
днем, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть,
не начинает ли сбываться Несбывшееся?
Не ясен ли его образ?
Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькающие черты?
Я почти оправился, но испытывал реакцию, вызванную перерывом в движении, и нашел совет Филатра полезным; поэтому по выходе из госпиталя я поселился в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом стоял в нижнем конце улицы, близ гавани, за доком, — место корабельного хлама и тишины, нарушаемой
не слишком назойливо смягченным, по расстоянию, зыком портового
дня.
Из комнат, расположенных под углом к востоку и югу, весь
день не уходили солнечные лучи, отчего этот ветхозаветный покой был полон светлого примирения давно прошедших лет с неиссякаемым, вечно новым солнечным пульсом.
Я видел хозяина всего один раз, когда платил деньги. То был грузный человек с лицом кавалериста и тихими, вытолкнутыми на собеседника голубыми глазами. Зайдя получить плату, он
не проявил ни любопытства, ни оживления, как если бы видел меня каждый
день.
Люди суетливого, рвущего
день на клочки мира стояли, ворочая глазами, она же по-прежнему сидела на чемоданах, окруженная незримой защитой, какую дает чувство собственного достоинства, если оно врожденное и так слилось с нами, что сам человек
не замечает его, подобно дыханию.
Едва я окончил говорить, зная, что вспомню потом эту полусонную выходку с улыбкой, — как золотая сеть смеркла; лишь в нижнем углу, у двери, дрожало еще некоторое время подобие изогнутого окна, открытого на поток искр; но исчезло и это. Исчезло также то настроение, каким началось утро, хотя его след
не стерся до сего
дня.
Кроме того, прелестное утро, прогулка, возвращение сил и привычное отчисление на волю случая всего, что
не совершенно определено желанием, перевесили этот недочет вчерашнего
дня.
Лерх извещал, что, лишь недавно вернувшись из поездки по
делам, он,
не ожидая скорого требования денег, упустил сделать распоряжение, а возвратясь, послал — как я и просил — тысячу.
— В самом
деле, — сказал Филатр, — фраза, которую услышал Гарвей, может быть объяснена только глубоко затаенным ходом наших психических часов, где
не видно ни стрелок, ни колесец. Что было сказано перед тем, как вы услышали голос?
Убедившись, что имею
дело с действительностью, я отошел и сел на чугунный столб собрать мысли. Они развертывались в такой связи между собой, что требовался более мощный пресс воли, чем тогда мой, чтобы охватить их все — одной, главной мыслью; ее
не было. Я смотрел в тьму, в ее глубокие синие пятна, где мерцали отражения огней рейда. Я ничего
не решал, но знал, что сделаю, и мне это казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопределенном и точен среди неизвестности.
Откладывать свое
дело я
не решился, так как
не знаю, когда вы поднимете якорь, и подумал, что завтра могу уже
не застать вас.
Большие круглые окна-иллюминаторы, диаметром более двух футов, какие никогда
не делаются на грузовых кораблях, должны были ясно и элегантно озарять
днем.
—
Не спорю. — Мое дружелюбное оживление прошло, сменяясь досадой. — Проиграв
дело в одной инстанции, следует обратиться к другой.
— Ну как, — сказал он, стоя у трапа, когда я начал идти по нему, — правда, «Бегущая по волнам» красива, как «Гентская кружевница»? («Гентская кружевница» было судно, потопленное лет сто назад пиратом Киддом Вторым за его удивительную красоту, которой все восхищались.) Да, это многие признают. Если бы я рассказал вам его историю, его стоимость; если бы вы увидели его на ходу и побыли на нем один
день, — вы еще
не так просили бы меня взять вас в плавание. У вас губа
не дура.
Дело в том, что я лечил жену Брауна, когда, по мнению других врачей,
не было уже смысла ее лечить.
— Заметьте, — сказал Филатр, останавливаясь, — что Браун — человек
дела, выгоды, далекий от нас с вами, и все, что, по его мнению, напоминает причуду, тотчас замыкает его. Теперь — дальше: «Когда-то, в счастливый для вас и меня
день, вы сказали, что исполните мое любое желание. От всей души я надеялся, что такая минута
не наступит; затруднить вас я считал непростительным эгоизмом. Однако случилось, что мой пациент и родственник…»
— Я
не знаю, какое вам
дело до капитана Геза, но я — а вы видите, что я
не начальство, что я такой же матрос, как этот горлан, — он презрительно уставил взгляд в лицо опешившему оратору, — я утверждаю, что капитан Гез, во-первых, настоящий моряк, а во-вторых, отличнейший и добрейшей души человек.
Почему я ушел — это мое
дело, и Гез в том
не виноват.
Так как я разговаривал с ним первый раз в жизни, а он меня совершенно
не знал, —
не было опасений, что наш разговор выйдет из делового тона в сомнительный, сочувствующий тон, почти неизбежный, если
дело касается лечебной морской прогулки.
Я ответил, что разговор был и что капитан Гез
не согласился взять меня пассажиром на борт «Бегущей по волнам». Я прибавил, что говорю с ним, Брауном, единственно по указанию Геза о принадлежности корабля ему. Это положение
дела я представил без всех его странностей, как обычный случай или естественную помеху.
У Брауна мелькнуло в глазах неизвестное мне соображение. Он сделал по карандашу три задумчивых скольжения, как бы сосчитывая главные свои мысли, и дернул бровью так, что
не было сомнения в его замешательстве. Наконец, приняв прежний вид, он посвятил меня в суть
дела.
Наверху раздался крик, но
не крик драки, а крик делового замешательства, какие часто бывают на корабле. Бутлер отправился узнать, в чем
дело; за ним вскоре вышел Синкрайт. Капитан, стоя, курил, и я воспользовался уходом помощников, чтобы передать ему деньги. Он взял ассигнации особым надменным жестом, очень тщательно пересчитал и подчеркнуто поклонился. В его глазах появился значительный и веселый блеск.
— Вы сильный игрок, — объявил Гез. — Истинное наслаждение было мне играть с вами. Теперь поговорим о
деле. Мы выходим утром в Дагон, там берем груз и плывем в Гель-Гью. Вы
не были в Гель-Гью? Он лежит по курсу на Зурбаган, но в Зурбагане мы будем
не раньше как через двадцать — двадцать пять
дней.
Видя, что я решительно встал, Гез опустил смычок и пожелал приятно провести
день — несколько насмешливым тоном, на который теперь я уже
не обращал внимания. И я сам хотел быть один, чтобы подумать о происшедшем.
— Теперь, кажется, оно перешло к Брауну. Да; оно так. Впрочем, денежные
дела —
не моя забота.
Рассчитывая, что на
днях мы поговорим подробнее, я
не стал больше спрашивать его о корабле. Кто сказал «А», тот скажет и «Б», если его
не мучить. Я перешел к Гезу, выразив сожаление, крайне смягченное по остроте своего существа, что капитан бездетен, так как его жизнь, по-видимому, довольно беспутна; она лишена правильных семейных забот.
— Вы нанесли мне оскорбление, — медленно произнес Гез. — Еще никто… Вы высказали мне презрение, и я вас предупреждаю, что оно попало туда, куда вы метили. Этого я вам
не прощу. Теперь я хочу знать: как вы представляете наши отношения дальше?! Хотел бы я знать, да!
Не менее тридцати
дней продлится мой рейс. Даю слово, что вы раскаетесь.
Я решил, что, если ближайший
день не переменит всей этой злобной нечистоты в хотя бы подобие спокойной жизни, — самое лучшее для меня будет высадиться на первой же остановке.
— Ступайте, ступайте! — испуганно закричал Синкрайт. — Это
не ваше
дело!
Я вставил весла, но продолжал неподвижно сидеть, с невольным и бесцельным ожиданием. Вдруг на палубе раздались возгласы, крики, спор и шум — так внезапно и громко, что я
не разобрал, в чем
дело. Наконец послышался требовательный женский голос, проговоривший резко и холодно...
Когда между мной и шхуной оказалось расстояние,
не затруднительное для разговора, мне
не пришлось начать первому. Едва я открыл рот, как с палубы закричали, чтобы я скорее подплывал. После того, среди сочувственных восклицаний, на
дно шлюпки упал брошенный матросом причал, и я продел его в носовое кольцо.
В моем положении следовало быть откровенным,
не касаясь внутренних сторон
дела.
Он стал соображать вслух, рассчитывая
дни, и, так как из этого ничего
не вышло, потому что трудно предусмотреть случайности, я предложил ему говорить об этом в Гель-Гью.
— Я сам себя спрашивал, — отвечал Проктор, — и простите за откровенность в семейных
делах, для вас, конечно, скучных. Но иногда… гм… хочется поговорить. Да, я себя спрашивал и раздражался. Правильного ответа
не получается. Откровенно говоря, мне отвратительно, что он ходит вокруг нее, как глухой и слепой, а если она скажет: «Тоббоган, влезь на мачту и спустись головой вниз», — то он это немедленно сделает в любую погоду. По-моему, нужен ей другой муж. Это между прочим, а все пусть идет, как идет.
—
Не верьте ему, — возразила Дэзи. —
Дело было проще. Я подралась с Больтом, и он наставил мне фонарей…
— Да,
не надо, — сказал Проктор уверенно. — И завтра такой же
день, как сегодня, а этих бутылок всего три. Так вот, она первая увидела вас, и, когда я принес трубу, мы рассмотрели, как вы стояли в лодке, опустив руки. Потом вы сели и стали быстро грести.
Волна бесконечна;
Всю землю обходит она,
Не зная беспечно
Ни неба, ни
дна!
По случайным, отдельным словам можно было догадаться, что
дела Проктора
не блестящи.
Хотя я догадывался, в чем
дело, однако притворился, что
не понимаю. Я спросил...
— Вот это весь разговор, — сказала она, покорно возвращаясь на свой канат. В ее глазах блестели слезы смущения, на которое она досадовала сама. — Спрячьте деньги, чтобы я их больше
не видела. Ну зачем это было подстроено? Вы мне испортили весь
день. Прежде всего, как я могла объяснить Тоббогану? Он даже
не поверил бы. Я побилась с ним и доказала, что деньги следует возвратить.
Пока это происходило, все стояли, как связанные. И вот, с волны на волну, прыгая и перескакивая, Фрези Грант побежала к тому острову. Тогда опустился туман, вода дрогнула, и, когда туман рассеялся,
не видно было ни девушки, ни того острова: как он поднялся из моря, так и опустился снова на
дно. Дэзи, возьми платок и вытри глаза.
На этом разговор кончился, и все разошлись. Я долго
не мог заснуть: лежа в кубрике, прислушиваясь к плеску воды и храпу матросов, я уснул около четырех, когда вахта сменилась. В это утро все проспали несколько дольше, чем всегда.
День прошел без происшествий, которые стоило бы отметить в их полном развитии. Мы шли при отличном ветре, так что Больт сказал мне...
— Ничего другого
не остается, — сказал Проктор. — Конечно, все поедем немедленно. Если приходишь на темный рейд и слышишь, что бьет три склянки, ясно — торопиться некуда, но в таком
деле и я играю ногами.
Я понимал, что неожиданно создавшееся, после многих
дней затерянного пути в океане, торжественное настроение ночного праздника требовало выхода, а потому
не удивился единогласию этой поездки.
— Может быть, — рассеянно сказала Дэзи. — Я
не буду спорить, только мы тогда, после двадцати шести
дней пустынного океана,
не увидели бы всей этой красоты. А сколько еще впереди!
Все эти люди хотя и
не были пьяны, но видно было, что они провели
день в разнообразном веселье.
Его перебило возвращение всей застольной группы, занявшей свои места с гневом и смехом. Дальнейший разговор был так нервен и непоследователен — причем часть обращалась ко мне, поясняя происходящее; другая вставляла различные замечания, спорила и перебивала, — что я бессилен восстановить ход беседы. Я пил с ними, слушая то одного, то другого, пока мне
не стало ясным положение
дела.
— От всей души, — сказал он. — Я вижу джентльмена и рад помочь. Вы меня
не стесните. Я вас стесню. Предупреждаю заранее. Бесстыдно сообщаю вам, что я сплетник; сплетня — моя болезнь, я люблю сплетничать и, говорят, достиг в этом
деле известного совершенства. Как видите, кругом — богатейший материал. Я любопытен и могу вас замучить вопросами. Особенно я нападаю на молчаливых людей, вроде вас. Но я
не обижусь, если вы припомните мне это признание с некоторым намеком, когда я вам надоем.
— Биче Сениэль! — тихо сказал я, первый раз произнеся вслух эти слова. — Лисс, гостиница «Дувр». Там остановились вы
дней восемь тому назад. Я в странном положении относительно вас, но верю, что вы примете мои объяснения просто, как все просто во мне.
Не знаю, — прибавил я, видя, что она отступила, уронила руки и молчит, молчит всем существом своим, — следовало ли мне узнавать ваше имя в гостинице.
— Прошу меня извинить. Я
не только вас знаю, но мы имеем общих знакомых. Капитан Гез, с которым я плыл сюда, вероятно, прибыл на
днях, может быть, даже вчера.