Не говоря уже о том, что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое, чем перенесенное Лонгреном, и горевать так сильно, как горевал он до конца жизни о Мери, — им было отвратительно, непонятно, поражало их, что Лонгрен молчал.
Поза человека (он расставил ноги, взмахнув руками) ничего, собственно,
не говорила о том, чем он занят, но заставляла предполагать крайнюю напряженность внимания, обращенного к чему-то на палубе, невидимой зрителю.
Неточные совпадения
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса
говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше
не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести».
Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала наконец оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: «Скажи, почему нас
не любят?» — «Э, Ассоль, —
говорил Лонгрен, — разве они умеют любить?
— Это все мне? — тихо спросила девочка. Ее серьезные глаза, повеселев, просияли доверием. Опасный волшебник, разумеется,
не стал бы
говорить так; она подошла ближе. — Может быть, он уже пришел… тот корабль?
—
Не так скоро, — возразил Эгль, — сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом… Что
говорить? — это будет, и кончено. Что бы ты тогда сделала?
— И
не дал мне табаку. «Тебе, —
говорит, — исполнится совершеннолетний год, а тогда, —
говорит, — специальный красный корабль… За тобой. Так как твоя участь выйти за принца. И тому, —
говорит, — волшебнику верь». Но я
говорю: «Буди, буди, мол, табаку-то достать». Так ведь он за мной полдороги бежал.
Он
не взял денег назад и
не хотел более
говорить об этом.
«Я тебе что скажу, —
говорит она и держится за мое плечо, как муха за колокольню, — моя работа
не скучная, только все хочется придумать особенное.
Она была так огорчена, что сразу
не могла
говорить и только лишь после того, как по встревоженному лицу Лонгрена увидела, что он ожидает чего-то значительно худшего действительности, начала рассказывать, водя пальцем по стеклу окна, у которого стояла, рассеянно наблюдая море.
— Жалостно и обидно смотреть. Я видела по его лицу, что он груб и сердит. Я с радостью убежала бы, но, честное слово, сил
не было от стыда. И он стал
говорить: «Мне, милая, это больше невыгодно. Теперь в моде заграничный товар, все лавки полны им, а эти изделия
не берут». Так он сказал. Он
говорил еще много чего, но я все перепутала и забыла. Должно быть, он сжалился надо мною, так как посоветовал сходить в «Детский базар» и «Аладдинову лампу».
Над ней посмеивались,
говоря: «Она тронутая,
не в себе»; она привыкла и к этой боли; девушке случалось даже переносить оскорбления, после чего ее грудь ныла, как от удара.
—
Не стоит
говорить, капитан; вот здесь все записано. Берите и читайте. Я очень старался. Я уйду.
— Да, — сказал Атвуд, видя по улыбающимся лицам матросов, что они приятно озадачены и
не решаются
говорить. — Так вот в чем дело, капитан…
Не нам, конечно, судить об этом. Как желаете, так и будет. Я поздравляю вас.
— Верно, — поддержал второй, —
не то она
говорит,
не то — уговаривает.
Не наше дело.
Пока ее
не было, ее имя перелетало среди людей с нервной и угрюмой тревогой, с злобным испугом. Больше
говорили мужчины; сдавленно, змеиным шипением всхлипывали остолбеневшие женщины, но если уж которая начинала трещать — яд забирался в голову. Как только появилась Ассоль, все смолкли, все со страхом отошли от нее, и она осталась одна средь пустоты знойного песка, растерянная, пристыженная, счастливая, с лицом
не менее алым, чем ее чудо, беспомощно протянув руки к высокому кораблю.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
— Ну вот! — с отвращением отпарировал Свидригайлов, — сделайте одолжение,
не говорите об этом, — прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. — Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней
говорит:
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья дать».
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и
говорить, гляжу просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку, и ему даже в голову
не приходило, что мужик шел пьянствовать.
Вообще
говоря, он любил первенствовать, любил фимиам, любил блеснуть и похвастаться умом, любил знать то, чего другие
не знают, и
не любил тех людей, которые знают что-нибудь такое, чего он
не знает.