Неточные совпадения
Лонгрен молчал, спокойно смотря на метавшегося в лодке Меннерса, только
его трубка задымила сильнее, и
он, помедлив, вынул ее
из рта, чтобы лучше видеть происходящее.
Когда потянулись, в более широких местах, осоковые и тростниковые заросли, Ассоль совсем было потеряла
из вида алое сверкание парусов, но, обежав излучину течения, снова увидела
их, степенно и неуклонно бегущих прочь.
Седые кудри складками выпадали из-под
его соломенной шляпы; серая блуза, заправленная в синие брюки, и высокие сапоги придавали
ему вид охотника; белый воротничок, галстук, пояс, унизанный серебром блях, трость и сумка с новеньким никелевым замочком — выказывали горожанина.
Его лицо, если можно назвать лицом нос, губы и глаза, выглядывавшие
из бурно разросшейся лучистой бороды и пышных, свирепо взрогаченных вверх усов, казалось бы вяло-прозрачным, если бы не глаза, серые, как песок, и блестящие, как чистая сталь, с взглядом смелым и сильным.
Хорошо, что
оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины; что бы я стал делать, называйся ты одним
из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности?
Девочка, вздрогнув, невольно взглянула из-под руки на разлив моря. Затем обернулась в сторону восклицаний; там, в двадцати шагах от нее, стояла кучка ребят;
они гримасничали, высовывая языки. Вздохнув, девочка побежала домой.
Эта живость, эта совершенная извращенность мальчика начала сказываться на восьмом году
его жизни; тип рыцаря причудливых впечатлений, искателя и чудотворца, т. е. человека, взявшего
из бесчисленного разнообразия ролей жизни самую опасную и трогательную — роль провидения, намечался в Грэе еще тогда, когда, приставив к стене стул, чтобы достать картину, изображавшую распятие,
он вынул гвозди
из окровавленных рук Христа, т. е. попросту замазал
их голубой краской, похищенной у маляра.
Его цвет темнее вишни, и
оно не потечет
из бутылки.
Его мать была одною
из тех натур, которые жизнь отливает в готовой форме.
Он ограничился удалением
из замка всех детей служащих, опасаясь, что благодаря низкому обществу прихоти мальчика превратятся в склонности, трудно искоренимые.
Таким образом, Грэй жил всвоем мире.
Он играл один — обыкновенно на задних дворах замка, имевших в старину боевое значение. Эти обширные пустыри, с остатками высоких рвов, с заросшими мхом каменными погребами, были полны бурьяна, крапивы, репейника, терна и скромно-пестрых диких цветов. Грэй часами оставался здесь, исследуя норы кротов, сражаясь с бурьяном, подстерегая бабочек и строя
из кирпичного лома крепости, которые бомбардировал палками и булыжником.
Он обладал в глазах подчиненных магическим знанием, благодаря которому уверенно шел, скажем,
из Лиссабона в Шанхай, по необозримым пространствам.
Случалось, что петлей якорной цепи
его сшибало с ног, ударяя о палубу, что не придержанный у кнека [Кнек (кнехт) — чугунная или деревянная тумба, кнехты могут быть расположены по парно для закрепления швартовых — канатов, которыми судно крепится к причалу.] канат вырывался
из рук, сдирая с ладоней кожу, что ветер бил
его по лицу мокрым углом паруса с вшитым в
него железным кольцом, и, короче сказать, вся работа являлась пыткой, требующей пристального внимания, но, как ни тяжело
он дышал, с трудом разгибая спину, улыбка презрения не оставляла
его лица.
В сопровождении боцмана Грэй осмотрел корабль, велел подтянуть ванты, ослабить штуртрос [Штуртрос — цепной,
из троса или комбинированный, привод от рулевого колеса к румпелю.], почистить клюзы, переменить кливер [Кливер — косой парус впереди фок-мачты.], просмолить палубу, вычистить компас, открыть, проветрить и вымести трюм. Но дело не развлекало Грэя. Полный тревожного внимания к тоскливости дня,
он прожил
его раздражительно и печально:
его как бы позвал кто-то, но
он забыл, кто и куда.
Под вечер
он уселся в каюте, взял книгу и долго возражал автору, делая на полях заметки парадоксального свойства. Некоторое время
его забавляла эта игра, эта беседа с властвующим
из гроба мертвым. Затем, взяв трубку,
он утонул в синем дыме, живя среди призрачных арабесок [Арабеска — здесь: музыкальное произведение, причудливое и непринужденное по своему характеру.], возникающих в
его зыбких слоях.
В
его смутных чертах светилось одно
из тех чувств, каких много, но которым не дано имени.
Забив весло в ил,
он привязал к
нему лодку, и оба поднялись вверх, карабкаясь по выскакивающим из-под колен и локтей камням. От обрыва тянулась чаща. Раздался стук топора, ссекающего сухой ствол; повалив дерево, Летика развел костер на обрыве. Двинулись тени и отраженное водой пламя; в отступившем мраке высветились трава и ветви; над костром, перевитым дымом, сверкая, дрожал воздух.
—
Из шнурка и деревяшки я изладил длинный хлыст и, крючок к
нему приделав, испустил протяжный свист. — Затем
он пощекотал пальцем в коробке червей. — Этот червь в земле скитался и своей был жизни рад, а теперь на крюк попался — и
его сомы съедят.
Летики не было;
он увлекся;
он, вспотев, удил с увлечением азартного игрока. Грэй вышел
из чащи в кустарник, разбросанный по скату холма. Дымилась и горела трава; влажные цветы выглядели как дети, насильно умытые холодной водой. Зеленый мир дышал бесчисленностью крошечных ртов, мешая проходить Грэю среди своей ликующей тесноты. Капитан выбрался на открытое место, заросшее пестрой травой, и увидел здесь спящую молодую девушку.
Он бережно опустил кольцо на малый мизинец, белевший из-под затылка.
Едва Грэй вступил в полосу дымного света, как Меннерс, почтительно кланяясь, вышел из-за своего прикрытия.
Он сразу угадал в Грэе настоящего капитана — разряд гостей, редко
им виденных. Грэй спросил рома. Накрыв стол пожелтевшей в суете людской скатертью, Меннерс принес бутылку, лизнув предварительно языком кончик отклеившейся этикетки. Затем
он вернулся за стойку, поглядывая внимательно то на Грэя, то на тарелку, с которой отдирал ногтем что-то присохшее.
Он сказал это с твердой простотой силы, не позволяющей увильнуть от данного тона. Хин Меннерс внутренне завертелся и даже ухмыльнулся слегка, но внешне подчинился характеру обращения. Впрочем, прежде чем ответить,
он помолчал — единственно
из бесплодного желания догадаться, в чем дело.
С этого времени
его не покидало уже чувство поразительных открытий, подобно искре в пороховой ступке Бертольда [Пороховая ступка Бертольда — Бертольд Шварц, францисканский монах, один
из первых изобретателей пороха и огнестрельного оружия в Европе XIV века.], — одного
из тех душевных обвалов, из-под которых вырывается, сверкая, огонь.
Хозяин игрушечной лавки начал в этот раз с того, что открыл счетную книгу и показал ей, сколько за
ними долга. Она содрогнулась, увидев внушительное трехзначное число. «Вот сколько вы забрали с декабря, — сказал торговец, — а вот посмотри, на сколько продано». И
он уперся пальцем в другую цифру, уже
из двух знаков.
Затем она вымыла пол и села строчить оборку к переделанной
из старья юбке, но тут же вспомнив, что обрезки материи лежат за зеркалом, подошла к
нему и взяла сверток; потом взглянула на свое отражение.
Ассоль так же подходила к этой решительной среде, как подошло бы людям изысканной нервной жизни общество привидения, обладай
оно всем обаянием Ассунты или Аспазии [Аспазия (V век до н. э.) — одна
из выдающихся женщин Древней Греции, супруга афинского вождя Перикла.]: то, что от любви, — здесь немыслимо.
Так, в ровном гудении солдатской трубы прелестная печаль скрипки бессильна вывести суровый полк
из действий
его прямых линий.
Из заросли поднялся корабль;
он всплыл и остановился по самой середине зари.
Из этой дали
он был виден ясно, как облака. Разбрасывая веселье,
он пылал, как вино, роза, кровь, уста, алый бархат и пунцовый огонь. Корабль шел прямо к Ассоль. Крылья пены трепетали под мощным напором
его киля; уже встав, девушка прижала руки к груди, как чудная игра света перешла в зыбь; взошло солнце, и яркая полнота утра сдернула покровы с всего, что еще нежилось, потягиваясь на сонной земле.
Вся дрожа, сдернула она
его с пальца; держа в пригоршне, как воду, рассмотрела
его она — всею душою, всем сердцем, всем ликованием и ясным суеверием юности, затем, спрятав за лиф, Ассоль уткнула лицо в ладони, из-под которых неудержимо рвалась улыбка, и, опустив голову, медленно пошла обратной дорогой.
Наконец один цвет привлек обезоруженное внимание покупателя;
он сел в кресло к окну, вытянул
из шумного шелка длинный конец, бросил
его на колени и, развалясь, с трубкой в зубах, стал созерцательно неподвижен.
Когда
он вышел, Грэй посидел несколько времени, неподвижно смотря в полуоткрытую дверь, затем перешел к себе. Здесь
он то сидел, то ложился; то, прислушиваясь к треску брашпиля, выкатывающего громкую цепь, собирался выйти на бак, но вновь задумывался и возвращался к столу, чертя по клеенке пальцем прямую быструю линию. Удар кулаком в дверь вывел
его из маниакального состояния;
он повернул ключ, впустив Летику. Матрос, тяжело дыша, остановился с видом гонца, вовремя предупредившего казнь.
Похаживая
из угла в угол,
он на повороте вдруг сразу увидел Ассоль; вошедшая стремительно и неслышно, она молча остановилась перед
ним, почти испугав
его светом взгляда, отразившего возбуждение.
С интересом легкого удивления осматривалась она вокруг, как бы уже чужая этому дому, так влитому в сознание с детства, что, казалось, всегда носила
его в себе, а теперь выглядевшему подобно родным местам, посещенным спустя ряд лет
из круга жизни иной.
Не усидев, она вышла
из дома и пошла в Лисс. Ей совершенно нечего было там делать; она не знала, зачем идет, но не идти — не могла. По дороге ей встретился пешеход, желавший разведать какое-то направление; она толково объяснила
ему, что нужно, и тотчас же забыла об этом.