Неточные совпадения
Цель
эта с каждым
днем достигалась плоше и плоше.
Не прерываясь на
этот раз охами и вздохами, которые, за отсутствием грозного Глеба Савинова, были совершенно лишними, он передал
с поразительною яркостью все свои несчастия, постигшие его чуть ли не со
дня рождения.
— Твое
дело: как знаешь, так и делай, — сухо отвечал рыбак. — Мы
эти виды-то видали: смолоду напрял ниток
с узлами, да потом: нате, мол, вам, кормильцы, распутывайте!.. Я тебе сказал: парнишку возьму, пожалуй, а тебя мне не надыть!
С некоторых пор в одежде дяди Акима стали показываться заметные улучшения: на шапке его, не заслуживавшей, впрочем, такого имени, потому что ее составляли две-три заплаты, живьем прихваченные белыми нитками, появился вдруг верх из синего сукна; у Гришки оказалась новая рубашка, и, что всего страннее, у рубашки были ластовицы, очевидно выкроенные из набивного ситца, купленного год тому назад Глебом на фартук жене; кроме того, он не раз заставал мальчика
с куском лепешки в руках, тогда как в
этот день в доме о лепешках и помину не было.
Нерасположение
это, начавшееся
с того самого утра, когда парень догнал и притащил Гришку, делалось
с каждым
днем сильнее и сильнее.
Если спрашивали его об
этом, он отвечал обыкновенно
с явным неудовольствием, что есть у него свои
дела, что идет получать какие-то должишки, или проведать идет такого-то, или же, наконец, что тот-то строго наказывал ему беспременно навестить жену и детей, и проч., и проч.
Аким ничего не ответил; он тотчас же сел за
дело, но весь
этот день был сумрачен и ни
с кем слова не промолвил.
«Вот скучали, хлопот не было, — думал рыбак, — вот теперь и возись поди! Что станешь
с ним делать, коли он так-то у меня проваляется зиму? И диковинное
это дело, право, какой человек такой: маленько дождем помочило — невесть что сделалось, весь распался, весь разнедужился… Эх! Я и прежде говорил: пустой человек — право, пустой человек!»
Трудно предположить, однако ж, чтоб мальчик его лет, прожив пять зимних месяцев постоянно, почти
с глазу на глаз
с одними и теми же людьми, не сделался сообщительнее или по крайней мере не освободился частию от своей одичалости;
это дело тем невероятнее, что каждое движение его, даже самые глаза, смотревшие исподлобья, но тем не менее прыткие, исполненные зоркости и лукавства, обозначали в нем необычайную живость.
Достигнув того места на конце площадки, куда обыкновенно причаливались лодки, Ваня увидел, что челнока не было. Никто не мог завладеть им, кроме Гришки. Глеб пошел в Сосновку, лежавшую, как известно, на
этой стороне реки. На берегу находилась одна только большая четырехвесельная лодка, которою не мог управлять один человек. Ваня недолго раздумывал. Снять
с себя одежду, привязать ее на голову поясом — было
делом секунды; он перекрестился и бросился в воду.
Соображаясь
с этим, он за несколько
дней перетащил лодки на верхнюю часть площадки.
— Ну, вот теперь иное
дело: теперь они! Дивлюся я только, как
это прошли! Вишь, реку-то, почитай, всю уж затопило! — говорил Глеб, спускаясь на другой
день утром по площадке вместе
с Ваней и приемышем.
Прошло два
дня после возвращения рыбаков. В промежуток
этого времени Петр неоднократно готовился приступить к отцу
с объяснением, но, встречая всякий раз неблагосклонный взгляд родителя, откладывал почему-то свое намерение до следующего
дня. Наконец он решился выждать водополья, рассчитывая, не без основания, что начало рыбной ловли авось-либо расшевелит отца и сделает его доступнее. То, чего ждал Петр, не замедлило осуществиться.
Все
это говорил Глеб вечером, на другой
день после того, как река улеглась окончательно в берега свои. Солнце уже давно село. Звезды блистали на небе. Рыбаки стояли на берегу и окружали отца, который приготовлялся уехать
с ними на реку «лучить» рыбу.
— Вот одного разве только недостает вам, — продолжал между тем Глеб, — в одном недостача: кабы каким ни есть случаем… Вот хошь бы как та баба — помнишь, рассказывали в Кашире? — пошла
это на реку рубахи полоскать, положила их в дупло, — вынимает их на другой
день, ан, глядь, в дупле-то кубышка
с деньгами… Вот кабы так-то… ах, знатно, я чай, зажили бы вы тогда!
Глеб до сих пор не может еще собраться
с мыслями: в
эти три
дня старик перенес столько горя!
— Гриша, что
это, касатик,
с нашим стариком прилучилось? — сказала она, заботливо качая головою. — Вот третий
день ноне не ест, не пьет, сердечный.
Мужественное лицо старого рыбака было красно-багрового цвета, как будто он только что вышел из бани, где парился через меру. Черты его исчезали посреди опухлости, которая особенно резко проступала вокруг глаз, оттененных мрачно нависнувшими бровями. Старушка заметила
с удивлением, что в
эти три
дня муж ее поседел совершенно.
Во все продолжение
этого дня Глеб был сумрачен, хотя работал за четверых; ни разу не обратился он к приемышу. Он не то чтобы сердился на парня, — сердиться пока еще было не за что, — но смотрел на него
с видом тайного, невольного упрека, который доказывал присутствие такого чувства в душе старого рыбака.
Страшная скука, испытанная им в
эти последние пять
дней, пробуждала в нем лихорадочное желание погулять, размахнуться, забыть хоть на время сумрачного старика, ворчавшего
с утра до вечера и не перестававшего браниться.
В
эти пять
дней он неоднократно урывался, однако ж, на маленькое озеро; но свидания
с дочкой рыбака — свидания, которые ограничивались одними разговорами, клятвами и уверениями, начинали
с некоторых пор прискучивать молодому парню.
— То-то подгулял! Завалился спать — забыл встать! Я эвтаго не люблю, — подхватил старик, между тем как работник запрятывал под мышку гармонию, — я до эвтих до гулянок не больно охоч… Там как знаешь —
дело твое, а только, по уговору по нашему, я за
день за
этот с тебя вычту — сколько, примерно, принадлежит получить за один
день, столько и вычту… У меня, коли жить хочешь, вести себя крепко,
дело делай — вот что! Чтоб я, примерно, эвтаго баловства и не видел больше.
Все
это куда бы еще ни шло, если бы челнок приносил существенную пользу дому и поддерживал семейство; но
дело в том, что в промежуток десяти-двенадцати лет парень успел отвыкнуть от родной избы; он остается равнодушным к интересам своего семейства; увлекаемый дурным сообществом, он скорей употребит заработанные деньги на бражничество; другая часть денег уходит на волокитство, которое сильнейшим образом развито на фабриках благодаря ежеминутному столкновению парней
с женщинами и девками, взросшими точно так же под влиянием дурных примеров.
Единственный предмет, обращавший на себя теперь внимание Глеба, было «время», которое,
с приближением осени, заметно сокращало трудовые
дни. Немало хлопот приносила также погода, которая начинала хмуриться, суля ненастье и сиверку — неумолимых врагов рыбака. За всеми
этими заботами, разумеется, некогда было думать о снохе. Да и думать-то было нечего!.. Живет себе бабенка наравне
с другими, обиды никакой и ни в чем не терпит — живет, как и все люди. В меру работает, хлеб ест вволю: чего ж ей еще?..
С того же
дня Захар переменил свое обращение
с Дуней. Он понял, что тут не то, что
с фабричными девками: смелостью и удалью ничего не возьмешь — надо вести
дело исподволь. Основываясь на
этом, он совершенно оставил на первое время свои преследования и принял вид человека, которого обругали или оскорбили самым незаслуженным образом.
И в самом
деле, движимый, вероятно,
этой мыслию, стал он
с некоторых пор еще усерднее наставлять своего товарища.
— Не о себе говорю, дружище! — произнес, поддразнивая, Захар. — Мое
дело сторона; нонче здесь, завтра нет меня! Не
с чего шуму заводить: взял пачпорт, да и был таков; сами по себе живем; таким манером, Глеб ли, другой ли хозяин, командовать нами не может никто; кричи он, надсаживайся: для нас
это все единственно; через
это нас не убудет! Тебе
с ним жить: оттого, примерно, и говорю; поддавайся ему, он те не так еще скрутит!..
Погоди, брат… драться не велят! — подхватил
с необычайной горячностию Захар, который нарочно между тем раззадорил Гришку, нарочно затеял все
это дело, чтобы доставить себе случай явиться заступником Дуни.
Этим способом — самым верным способом, каким только можно было подействовать на Глеба, — приемыш не замедлил освободиться от лишнего присмотра; он беспрестанно находил случай обманывать прозорливость старого рыбака — прозорливость, которая, как мы уже имели случай заметить, и без того становилась
с каждым
днем менее опасною.
Проминание Глеба заключалось в том, что он проводил часа три-четыре в воде по пояс, прогуливаясь
с неводом по мелководным местам Оки,
дно которой было ему так же хорошо известно, как его собственная ладонь. Раз, однако ж, после такого «проминанья» он вернулся домой задолго перед закатом солнца: никогда прежде
с ним
этого не случалось.
— Оборони, помилуй бог! Не говорил я
этого; говоришь: всяк должен трудиться, какие бы ни были года его. Только надо делать
дело с рассудком… потому время неровно… вот хоть бы теперь: время студеное, ненастное… самая что ни на есть кислота теперь… а ты все в воде мочишься… знамо, долго ли до греха, долго ли застудиться…
В последних два
дня старик помышлял только о спасении души своей; он приготовлялся к смерти; в
эти два
дня ни одно житейское помышление не входило в состав его мыслей; вместе
с этим какая-то отрадная, неведомая до того тишина воцарялась постепенно в душе его: он говорил теперь о смерти так же спокойно, как о верном и вечном выздоровлении.
Во весь
этот день Дуня не сказала единого слова. Она как словно избегала даже встречи
с Анной. Горе делает недоверчивым: она боялась упреков рассерженной старухи. Но как только старушка заснула и мрачная ночь окутала избы и площадку, Дуня взяла на руки сына, украдкою вышла из избы, пробралась в огород и там уже дала полную волю своему отчаянию. В
эту ночь на голову и лицо младенца, который спокойно почивал на руках ее, упала не одна горькая слеза…
Слезам
этим суждено было не пересыхать многие и многие
дни и ночи.
С того самого
дня горе, как червь, основалось в сердце молодой женщины.
Дни эти служили как бы продолжением тому печальному пасмурному вечеру, когда Глеб расстался
с жизнью.
Разорванные в нескольких местах порывами ветра, они точно обрушились, но остановленные посреди падения, мигом превратились в груды фантастических развалин, которые продолжали двигаться, меняя
с каждою секундой свой цвет, величину и очертание: то падали они друг на дружку, смешивались, растягивались тяжелыми закругленными массами и принимали вид исполинских темно-синих чудовищ, плавающих по разъяренному морю; то росли, вздымались, как горные хребты, и медленно потом расходились, открывая глубокие долины и пропасти, на
дне которых проносились клочки других облаков; то снова все
это смешивалось в один неопределенный хаос, полный страшного движения…
Намерение занять место, где лежало прежде животное, показывало, что Захар действительно уже не в первый раз имел
дело с гуртовщиками, как говорил он об
этом Гришке.
Полагая, что пустопорожнее каляканье его
с гуртовщиками продолжалось довольно долго, что Гришка, верно, успел уже в
это время спроворить
дело и ждал его в условном месте, Захар медленно поднялся на ноги.
— Ну, дружище, теперича подожди меня здесь: требуется наперед перемолвить
с Герасимом. Выходит,
дело по-настоящему в дороге покедова… Без него нельзя: поговорить требуется… то да се… Товар смотри только не выпусти;
это всему
делу голова — заглавие!..
— Ну, давайте, братцы, обмывать копыта, я свое
дело исполнил, за вами
дело, — проговорил Ермил, придвигаясь к штофам, которые привлекательно искрились перед огарком. — Что
это товарищ твой невесел? Парень молодой —
с чего бы так? — присовокупил он, посматривая на Гришку, между тем как Захар наливал стаканы.
Во все время
этого объяснения Захар не давал отдыха языку своему. Он опровергал
с неописанною наглостью все обвинения, требовал очной ставки
с Герасимом, называл его мошенником, призывал в доказательство своей невинности расписку, в которой не был даже поименован, складывал всю вину на Гришку, говорил, что приемыш всему
делу голова-заглавие, поминутно обращался к дружбе Федота Кузьмича и проч. Но Федот Кузьмич только подтрунивал, а гуртовщик, державший Захара за ворот рубахи, не переставал его потряхивать.