Неточные совпадения
Жена дала ему дорогу и поспешила закрыть фартуком
сына, который принялся
было закусывать вторым жаворонком.
Семейство рыбака
было многочисленно. Кроме жены и восьмилетнего мальчика, оно состояло еще из двух
сыновей. Старший из них, лет двадцати шести,
был женат и имел уже двух детей. Дядя Аким застал всех членов семейства в избе. Каждый занят
был делом.
Наружность старшего
сына, Петра,
была совсем другого рода: исполинский рост, длинные члены и узкая грудь не обещала большой физической силы; но зато черты его отражали энергию и упрямство, которыми отличался отец.
Починка невода подвигалась вперед, поплавки умножались под топором Василия (так звали второго
сына); но видно
было, что работа шла принужденно.
— Сделали, сделали! То-то сделали!.. Вот у меня так работник
будет — почище всех вас! — продолжал Глеб, кивая младшему
сыну. — А вот и другой! (Тут он указал на внучка, валявшегося на бредне.) Ну, уж теплынь сотворил господь, нечего сказать! Так тебя солнышко и донимает; рубаху-то, словно весною, хошь выжми… Упыхался, словно середь лета, — подхватил он, опускаясь на лавку подле стола, но все еще делая вид, как будто не примечает Акима.
— Ну, так что ж ты ломаешься, когда так?
Ешь! Али прикажешь в упрос просить? Ну, а парнишку-то! Не дворянский
сын: гляденьем сыт не
будет; сажай и его! Что, смотрю, он у тебя таким бычком глядит, слова не скажет?
—
Будь по-твоему, — сказал он, потешаясь, по-видимому, недовольными выходками
сына, — ладно; ну, ты уйдешь, а в дому-то кто останется?
Глеб провел ладонью по высокому лбу и сделался внимательнее: ему не раз уже приходила мысль отпустить
сына на заработки и взять дешевого батрака. Выгоды
были слишком очевидны, но грубый, буйный нрав Петра служил препятствием к приведению в исполнение такой мысли. Отец боялся, что из заработков, добытых
сыном, не увидит он и гроша. В последние три дня Глеб уже совсем
было решился отпустить
сына, но не делал этого потому только, что
сын предупредил его, — одним словом, не делал этого из упрямства.
— Ну,
есть о чем крушиться! Эх ты… глупый, глупый! Ну, а ты о чем? — спросил он, поворачиваясь к
сыну.
Гришка помыкал Ваней, как будто сам
был любимый хозяйский
сын, а тот — чужой сирота, Христа ради проживавший в доме.
То,
быть может, старуха мать поправляет лучину, выжидая запоздавшего
сына…
Оба так усердно заняты
были своим делом, что, казалось, не слушали разговора. Этот короткий, но проницательный взгляд, украдкою брошенный старым рыбаком на молодых парней, высказал его мысли несравненно красноречивее и определеннее всяких объяснений; глаза Глеба Савинова, обратившиеся сначала на
сына, скользнули только по белокурой голове Вани: они тотчас же перешли к приемышу и пристально на нем остановились. Морщины Глеба расправились.
Он не обнаружил, однако ж, никакой торопливости: медленно привстал с лавки и пошел за порог с тем видом, с каким шел обыкновенно на работу; и только когда собственными глазами уверился Глеб, что то
были точно
сыновья его, шаг его ускорился и брови расправились.
Он обрадовался возвращению
сыновей, хотя трудно
было сыскать на лице его признак такого чувства.
Глеб, подобно Петру, не
был охотник «хлебать губы» и радовался по-своему, но радость, на минуту оживившая его отцовское сердце, прошла, казалось, вместе с беспокойством, которое скрывал он от домашних, но которое тем не менее начинало прокрадываться в его душу при мысли, что
сыновья неспроста запоздали целой неделей.
После обеда Глеб встал и, не сказав никому ни слова, принялся за работу. Час спустя все шло в доме самым обыденным порядком, как будто в нем не произошло никакого радостного события; если б не веселые лица баб, оживленные быстрыми, нетерпеливыми взглядами, если б не баранки, которыми снабдил Василий детей брата, можно
было подумать, что
сыновья старого Глеба не покидали крова родительского.
Со стороны
сына рыбака не
было заметно, чтобы он таил в душе какие-нибудь неприязненные чувства к товарищу своего детства.
Черные, быстрые взгляды приемыша говорили совсем другое, когда обращались на
сына рыбака: они горели ненавистью, и чем спокойнее
было лицо Вани, тем сильнее суживались губы Гришки, тем сильнее вздрагивали его тонкие, подвижные ноздри.
Он сам не мог бы растолковать, за что так сильно ненавидел того, который, пользуясь всеми преимуществами любимого
сына в семействе,
был тем не менее всегда родным братом для приемыша и ни словом, ни делом, ни даже помыслом не дал повода к злобному чувству.
Размышления Глеба
были прерваны на этом месте приходом
сына.
Но как бы то ни
было, гриб ли, слепой ли старик с обвязанными глазами, — лачужка не боялась грозного водополья: ольха, ветлы, кусты, обступавшие ее со всех сторон, защищали ее, как молодые нежные
сыны, от льдин и охотно принимали на себя весь груз ила, которым обвешивались всякий раз, как трофеем.
Глеб и
сын его подошли к избушке; осмотревшись на стороны, они увидели шагах в пятнадцати дедушку Кондратия, сидевшего на берегу озера. Свесив худощавые ноги над водою, вытянув вперед белую как лунь голову, освещенную солнцем, старик удил рыбу. Он так занят
был своим делом, что не заметил приближения гостей: несколько пескарей и колюшек, два-три окуня, плескавшиеся в сером глиняном кувшине, сильно, по-видимому, заохотили старика.
Немного погодя Глеб и
сын его распрощались с дедушкой Кондратием и покинули озеро. Возвращение их совершилось таким же почти порядком, как самый приход; отец не переставал подтрунивать над
сыном, или же, когда упорное молчание последнего чересчур забирало досаду старика, он принимался бранить его, называл его мякиной, советовал ему отряхнуться, прибавляя к этому, что хуже
будет, коли он сам примется отряхать его. Но
сын все-таки не произносил слова. Так миновали они луга и переехали реку.
Окинув зорким взглядом семейство, старый рыбак тотчас же заметил, что старшие
сыновья его
были навеселе.
Но
сыновья зашли уже слишком далеко: отступать
было поздно; они встретили наглым, смелым взглядом грозный взгляд отца и в ответ на страшный удар, посланный в стол кулаком Глеба, приступили тотчас же, без обиняков, к своему объяснению…
— Я здесь
был все время, батюшка, — кротко отвечал
сын.
Голос, которым произнесены
были эти слова, прозвучал такою непривычною твердостию в ушах Глеба, что, несмотря на замешательство, в котором находились его чувства и мысли, он невольно обернулся и с удивлением посмотрел на
сына.
Затем ли
поил, кормил, растил его, чтоб потом за нас, за
сыновей твоих, ответ держал…
Глеб стоял как прикованный к земле и задумчиво смотрел под ноги; губы его
были крепко сжаты, как у человека, в душе которого происходит сильная борьба. Слова
сына, как крупные капли росы, потушили, казалось, огонь, за минуту еще разжигавший его ретивое сердце. Разлука с приемышем показалась ему почему-то в эту минуту тяжелее, чем когда-нибудь.
Мысль эта родилась, может
быть, в голове старика при воспоминании о старших непокорных
сыновьях.
Осыпал его затем угрозами, грозил ему побоями — ничто не помогало: как ни тяжко
было сыну гневить преклонного отца, он стоял, однако ж, на своем.
Видя, что ничто не помогало, Глеб решился прибегнуть к ласке и принялся увещевать
сына со всею нежностью, какая только
была ему доступна.
Ты
был моим любимцем, ненаглядным
сыном моим!
— Нет, батюшка! Зачем? — возразил
сын, качая головою. — Зачем?.. Ну, а как кому-нибудь из братьев вынется жеребий либо Гришке, ведь они век мучиться
будут, что я за них иду!.. Господь с ними! Пущай себе живут, ничего не ведая, дело пущай уж лучше
будет закрытое.
Последние слова
сына, голос, каким
были они произнесены, вырвали из отцовского сердца последнюю надежду и окончательно его сломили. Он закрыл руками лицо, сделал безнадежный жест и безотрадным взглядом окинул Оку, лодки, наконец, дом и площадку. Взгляд его остановился на жене… Первая мысль старушки, после того как прошел страх,
была отыскать Ванюшу, который не пришел к завтраку.
Старуха бросилась
было за
сыном; но ноги ее ослабли. Она упала на колени и простерла вперед руки.
Глеб подошел к крыльцу, думая расспросить, не застрял ли в кабаке какой-нибудь праздный батрак или не видали ли по крайней мере такого в Комареве на ярмарке. Вопрос рыбака столько обращался к Герасиму, сколько и к двум молодым ребятам, стоявшим на крыльце; они
были знакомы Глебу: один
был сын смедовского мельника, другой — племянник сосновского старосты.
— Отчаянная башка… Вишь, Глеб Савиныч, ведь я тебе говорил: не для тебя совсем человек — самый что ни на
есть гулящий, — шепнул
сын смедовского мельника, не знавший, вероятно, что чем больше
будет он отговаривать старого рыбака, тем сильнее тот станет упрямиться, тем скорее пойдет наперекор.
Старик, казалось, мало уже заботился о том, что Гришка
будет находиться в таком близком соседстве с озером дедушки Кондратия; такая мысль не могла даже прийти ему в голову: после происшествия со старшими, непокорными
сыновьями, после разлуки с Ванюшей мысли старого Глеба как словно окутались темным, мрачным облаком, которое заслоняло от него мелочи повседневной жизни.
Тут находились оба тестя и обе тещи двух старших
сыновей Глеба, Петра и Василия;
были крестовые и троюродные братья и сестры тетки Анны, находились кумовья, деверья, шурины, сваты и даже самые дальнейшие родственники Глеба — такие родственники, которых рыбак не видал по целым годам.
Дедушка Кондратий также
был, по разумению Гришки, виновен во многом: зачем, вместо того чтобы гонять каждый раз приемыша из дому, зачем ласкал он его — ласкал и принимал как родного
сына?..
Трудно решить, слова ли дедушки Кондратия изменили образ мыслей Глеба или подействовали на него воспоминания о возлюбленном
сыне — воспоминания, которые во всех случаях его жизни, во всякое время и во всякий час способны
были размягчить крепкую душу старого рыбака, наполнить ее грустью и сорвать с нее загрубелую оболочку; или же, наконец, способствовало самое время, преклонные годы Глеба, которые заметно ослабляли его крутой, ретивый нрав, охлаждали кровь и энергию, — но только он послушался советов дедушки Кондратия.
— Гриша, — сказал неожиданно Глеб, — ты, Гриша, заступишь теперь мое место,
будешь жить все одно, как
сын родной в дому…
Письмо поступило к нему за пазуху; но это ничего еще не значило: письмо могло бы пролежать целые годы в Сосновке, если бы
сыну родственника не встретилась необходимость побывать в Комареве и если б дом Анны не
был на пути.
И понятые потащили из избы Захара, который не переставал уверять, что идет своею охотой, что
будет жаловаться за бесчестие, что становой ему человек знакомый, что все Комарево за него вступится, потому всякий знает, какой он
есть такой человек, уверял, что он не лапотник какой-нибудь, а мещанский
сын, что вязать мещанина — это все единственно, что вязать купца, — никто не смеет, что Гришка всему делу голова-заглавие, что обвинять его, Захара, в покраже быка — значит, все единственно, обвинять в этом деле Федота Кузьмича, и проч.
Надо полагать, что старик обознался временем и
было уже больше полудня. Едва успел он раза два ковырнуть кочедыком, как на дне лощины показался
сын мужика, у которого дедушка Кондратий нанимал угол. Парень нес обед.
— А как же, помнишь, говорил, дома-то у вас, где дочка-то живет… слышь! Все как
есть по-твоему вышло: ведь старшие-то
сыновья Глеба Савиныча пришли!
Если б дедушка Кондратий не
был предуведомлен, что Петр и Василий точно возвратились домой, он, конечно, не узнал бы в вошедшем старшего
сына покойного Глеба.
Пешеход этот
был Ваня, младший
сын покойного рыбака Глеба Савинова.
Отерев мокрые пальцы свои о засученные полы серой шинели, Ваня прошел мимо детей, которые перестали играть и оглядывали его удивленными глазами. Ребятишки проводили его до самого берега. Два рыбака, стоя по колени в воде, укладывали невод в лодку. То
были, вероятно,
сыновья седого сгорбленного старика, которого увидел Ваня в отдалении с саком на плече.