Неточные совпадения
Возами возить, что ли? —
возразил отец довольно спокойно, чего никак
не ожидали присутствующие, знавшие очень хорошо, что Глеб
не любил противоречий, особенно со стороны детей.
— Ничего мне
не надыть! Ничего
не хочу! Тьфу! —
возразила она, порываясь к воротам.
— Хорошее баловство, нечего сказать! —
возразил Глеб, оглядывая сынишку далеко, однако ж,
не строгими глазами. — Вишь, рубаху-то как отделал! Мать
не нашьется,
не настирается, а вам, пострелам, и нуждушки нет. И весь-то ты покуда одной заплаты
не стоишь… Ну, на этот раз сошло, а побалуй так-то еще у меня, и ты и Гришка, обоим
не миновать дубовой каши, да и пирогов с березовым маслом отведаете… Смотри, помни… Вишь, вечор впервые только встретились, а сегодня за потасовку!
— Как же
не плакать-то, —
возразил Гришка, горько всхлипывая, — как же? Ведь вот он один сапог-то сшил, а другого
не сшил…
не успел… так один сапог теперь и остался!
— Так-то так, батюшка, а все словно думается,
не прилучилось бы чего, —
возражала жена Петра.
— Знамо, что
не даром, — насмешливо
возразил Глеб. —
Не осуди в лаптях: сапоги в санях!.. Да с чего ты так разохотился: стало быть, денег добре много несешь?
— Вот, нешто у нас причудливое брюхо! Мы сами, почитай, весь год постным пробавляемся, —
возразил Глеб, — постная еда, знамо, в пользу идет,
не во вред человеку; ну, что говорить! И мясо
не убавит веку: после мясца-то человек как словно даже посытнее будет.
— Нет, батюшка, никто меня
не подговаривал, —
возразил сын,
не трогаясь с места, — родительское твое благословение мне пуще дорого; без него, батюшка, я и жить
не хочу…
— Нет, батюшка! Зачем? —
возразил сын, качая головою. — Зачем?.. Ну, а как кому-нибудь из братьев вынется жеребий либо Гришке, ведь они век мучиться будут, что я за них иду!.. Господь с ними! Пущай себе живут, ничего
не ведая, дело пущай уж лучше будет закрытое.
— Федосьева-то Матрешка! Эка невидаль! —
возразил молодцу мельник. — Нет. Глеб Савиныч,
не слушай его. Захар этот, как перед богом,
не по нраву тебе: такой-то шальной, запивака… и-и, знаю наперед,
не потрафит… самый что ни на есть гулящий!..
—
Не замай его, — сурово
возразил рыбак, — зачем пришел, то и найдет. Скотина — и та пригодна к делу, а этот кому нужен? Ни людям, ни своим; может статься, еще в тяготу семье… Оставь. Ступай! — заключил он, перешагнув через пьяного мужика, как через чужое бревно.
— Нет, погоди, брат, — спокойно
возразил Глеб, — ладно по-твоему, а по-моему,
не совсем так.
— Как
не видать! Хоша сам
не пробовал, что за трубка за такая, а видал
не однова, —
возразил словоохотливо Гришка, продолжая грести. — У нас, вестимо, в диковинку: никто этим
не занимается; знамо, занятно!.. У тебя и табак-то, как видно, другой:
не тем дымом пахнет; у нас коли курит кто, так все больше вот эти корешки… Я чай, и это те же корешки, только ты чего-нибудь подмешиваешь?..
— Полно, Глеб Савиныч! Этим теперь
не поможешь, — кротко
возразил дедушка Кондратий, взяв его за руку, — теперь
не об том думать надыть.
— Нет, расчелся как следует!.. В себе перемены
не вижу, все как быть должон! — решительно
возразил Захар.
Пуще того,
не грози,
не подымай рук, — смиренно
возразил старик, хотя на лице его проступало выражение глубокого огорчения, — побоями да страхом ничего ты
не сделаешь.
— Полно, сосед,
не греши; послушай прежде, осуждай потом, — кротко
возразил старик.
— Ну,
не от сети, от другого чего, — смиренно
возражала жена. — Ты бы, батюшка, — вот нонче печь истопили, — ты бы попарился: все бы отлегло маленько.
— Нет, они мне
не дети! Никогда ими
не были! — надорванным голосом
возразил Глеб. — На что им мое благословение? Сами они от него отказались. Век жили они ослушниками! Отреклись — была на то добрая воля — отреклись от отца родного, от матери, убежали из дома моего… посрамили мою голову, посрамили всю семью мою, весь дом мой… оторвались они от моего родительского сердца!..
— Небось
не возьмет! — с уверенностью
возразил Гришка. — Ведь ключ-то от каморы — я его взял… перед тем как идти, взял…
— Ни к чему
не причастен! Это мы видим!.. —
возразил Петр. — Свел свою дочь беспутную с отцовым приемышем, таким же мошенником, подольстились к отцу, примазались к нашему дому, а после покойника обокрали нас.
Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит со всех сторон, но он чувствовал вместе о тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять. Но он не стал углубляться в эти мысли и,
не возражая брату, задумался о совершенно другом, личном своем деле.
Кстати, заметим мимоходом, что Петр Петрович, в эти полторы недели, охотно принимал (особенно вначале) от Андрея Семеновича даже весьма странные похвалы, то есть
не возражал, например, и промалчивал, если Андрей Семенович приписывал ему готовность способствовать будущему и скорому устройству новой «коммуны», где-нибудь в Мещанской улице; или, например, не мешать Дунечке, если той, с первым же месяцем брака, вздумается завести любовника; или не крестить своих будущих детей и проч. и проч. — все в этом роде.
Неточные совпадения
— Что же! —
возражали они, — нам глупый-то князь, пожалуй, еще лучше будет! Сейчас мы ему коврижку в руки: жуй, а нас
не замай!
Произошло объяснение; откупщик доказывал, что он и прежде был готов по мере возможности; Беневоленский же
возражал, что он в прежнем неопределенном положении оставаться
не может; что такое выражение, как"мера возможности", ничего
не говорит ни уму, ни сердцу и что ясен только закон.
— Я
не нахожу, — уже серьезно
возразил Свияжский, — я только вижу то, что мы
не умеем вести хозяйство и что, напротив, то хозяйство, которое мы вели при крепостном праве,
не то что слишком высоко, а слишком низко. У нас нет ни машин, ни рабочего скота хорошего, ни управления настоящего, ни считать мы
не умеем. Спросите у хозяина, — он
не знает, что ему выгодно, что невыгодно.
— «Я
не мир, а меч принес», говорит Христос, — с своей стороны
возразил Сергей Иваныч, просто, как будто самую понятную вещь приводя то самое место из Евангелия, которое всегда более всего смущало Левина.
— Да, я его знаю. Я
не могла без жалости смотреть на него. Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло… — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя… да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она хотевшую
возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «Нет, нет, она
не простит», всё говорит он.