Неточные совпадения
— Да что ты, в самом-то деле, глупую, что ли, нашел
какую? — нетерпеливо сказала она. — Вечор сам говорил: не чаял я в нем такого проку! Вчера всем был хорош, а ноне никуда не годится!.. Что ты, в самом-то деле, вертишь меня… Что я тебе! — заключила она, окончательно
выходя из терпения.
Затем он указал ей на крыльцо, мигнул жене и
вышел к отцу, который стоял
как вкопанный подле дяди Акима.
И делаешь, кажись, не хуже другого, а все не угодишь, все, по-ихнему,
как бы не так
выходит!
Глеб кивнул головой Василию,
вышел с ним в сени и велел сходить
как можно скорее в Сосновку за священником.
Всю остальную часть дня Глеб не был ласковее со своими домашними. Каждый из них судил и рядил об этом по-своему, хотя никто не мог дознаться настоящей причины, изменившей его расположение. После ужина, когда все полегли спать, старый рыбак
вышел за ворота — поглядеть,
какая будет назавтра погода.
В четверг на Святой, часа за два до полудня, Глеб остановил Ванюшу в ту минуту,
как тот проходил мимо и готовился
выйти за ворота.
Причина такого необыкновенного снисхождения заключалась единственно в хорошем расположении: уж коли нашла сердитая полоса на неделю либо на две, к нему лучше и не подступайся: словно закалился в своем чувстве,
как в броне железной; нашла веселая полоса, и в веселье был точно так же постоянен: смело ходи тогда; ину пору хотя и
выйдет что-нибудь неладно, не по его — только посмеется да посрамит тебя неотвязчивым, скоморошным прозвищем.
Вышла даже такая задача, что старый рыбак
как словно под конец и замялся; но это продолжалось всего секунду.
— Так, право, так, — продолжал Глеб, — может статься, оно и само собою как-нибудь там
вышло, а только погубили!.. Я полагаю, — подхватил он, лукаво прищуриваясь, — все это больше от ваших грамот
вышло: ходил это он, ходил к тебе в книжки читать, да и зачитался!..
Как знаешь, дядя, ты и твоя дочка… через вас, примерно, занедужился парень, вы, примерно, и лечите его! — заключил, смеясь, Глеб.
Но тут он остановился; голос его
как словно оборвался на последнем слове, и только сверкающие глаза, все еще устремленные на дверь, силились, казалось, досказать то, чего не решался выговорить язык. Он опустил сжатые кулаки, отступил шаг назад, быстрым взглядом окинул двор, снова остановил глаза на двери крыльца и вдруг
вышел за ворота,
как будто воздух тесного двора мешал ему дышать свободно.
Ведь это
выходит, батюшка, делами добрыми торговать! — продолжал сын, и лицо его при этом
как словно озарилось каким-то необыкновенным светом, хотя осталось так же кротко и спокойно.
— Ох, ненаглядный ты мой… сокровище ты мое! Ванюшка! Где-то ты? — простонала Анна, тоскливо мотая головою. — А все ведь, Гриша… о-ох… все ведь
как словно… все через тебя
вышло такое…
Мужественное лицо старого рыбака было красно-багрового цвета,
как будто он только что
вышел из бани, где парился через меру. Черты его исчезали посреди опухлости, которая особенно резко проступала вокруг глаз, оттененных мрачно нависнувшими бровями. Старушка заметила с удивлением, что в эти три дня муж ее поседел совершенно.
Глеб вошел в избу, посерчал на беспорядок, который невольно бросался в глаза, велел все прибрать до возвращения своего из Комарева и сел завтракать. Ел он, однако ж, неохотно,
как словно даже понуждал себя, — обстоятельство, заставившее жену повторить ему совет касательно метания крови; но Глеб по-прежнему не обратил внимания на слова ее. После завтрака он вынул из сундучка, скрытого в каморе, деньги, оделся,
вышел на площадку, рассчитал по солнцу время, переехал Оку и бодро направился в Комарево.
Выходило всегда как-то, что он поспевал всюду, даром что едва передвигал своими котами; ни одно дело не обходилось без Герасима; хотя сам он никогда не участвовал на мирских сходках, но все почему-то являлись к нему за советом,
как словно никто не смел помимо него подать голоса.
—
Выходи! — кричал Федька, поворачивая во все стороны лицо свое, такое же красное,
как волосы, и обводя присутствующих мутными, пьяными глазами.
Никто, однако ж, не решался «
выходить»; из говора толпы можно было узнать, что Федька уложил уже лоском целый десяток противников; кого угодил под «сусалы» либо под «микитки», кого под «хряшки в бока», кому «из носу клюквенный квас пустил» [Термины кулачных бойцов. (Прим. автора.)] — смел был добре на руку. Никто не решался подступиться. Присутствующие начинали уже переглядываться,
как вдруг за толпой, окружавшей бойца, раздались неожиданно пронзительные женские крики...
Крики бабы усиливались: видно было, что ее не пропускали, а, напротив, давали дорогу тому, кого она старалась удержать. Наконец из толпы показался маленький, сухопарый пьяненький мужичок с широкою лысиною и вострым носом, светившимся,
как фонарь. Он решительно
выходил из себя: болтал без толку худенькими руками, мигал глазами и топал ногами, которые, мимоходом сказать, и без того никак не держались на одном месте.
— Поглядел бы,
как на улицу-то
выйдут: пляски, песни пойдут это по харчевням.
Неизвестно,
как это
выходило; но только в присутствии старого рыбака храбрость и удаль молодцов тотчас же пропадали.
Затем он передал ему свои собственные похождения, рассказал несколько забавных случаев, рассказал,
как всегда и везде
выходил победителем, и под конец вызвался даже помогать ему.
На другой же день можно было видеть,
как тетка Анна и молоденькая сноха ее перемывали горшки и корчаги и
как после этого обе стучали вальками на берегу ручья. Глеб, который не без причины жаловался на потерянное время — время подходило к осени и пора стояла, следовательно, рабочая, —
вышел к лодкам, когда на бледнеющем востоке не успели еще погаснуть звезды. За час до восхода он, Захар и Гришка были на Оке.
Это все,
выходит, нашему брату того и надо!.. — проговорил Захар с такою самоуверенностию и оглядываясь с таким беспечным видом направо и налево,
как будто все лучшие места от Коломны до Серпухова были действительно к его услугам.
— Это все через тебя! Все ты! Ты всему причиной! — промолвил он, снова оглядываясь кругом и злобно потом стискивая зубы. — Ты… через тебя все
вышло! — подхватил он, возвышая голос. — Это ты рассказала своему отцу про нашу сплетку!.. Ты рассказала ему,
какая ты есть такая: через это женили нас!.. Я ж тебе! Погоди!..
— Да ты мне только скажи, болезная, на ушко шепни — шепни на ушко, с чего
вышло такое? — приставала старушка, поправляя то и дело головной платок, который от суеты и быстрых движений поминутно сваливался ей на глаза. — Ты, болезная, не убивайся так-то, скажи только… на ушко шепни… А-и! А-и! Христос с тобой!.. С мужем, что ли,
вышло у вас что неладно?.. И то, вишь, он беспутный
какой! Плюнь ты на него, касатка! Что крушить-то себя понапрасну? Полно… Погоди, вот старик придет: он ему даст!..
—
Как не знаешь? — нетерпеливо вымолвил старик. — Ты должон знать… потому это, примерно, твое
выходит дело знать, кто у тебя бывает… Не тысяча человек сидит у тебя по ночам… должон знать!..
— Гришка, — сказал он тоном дружбы и товарищества, — полно тебе… Ну, что ты, в самом деле? Слушай: ведь дело-то, братец ты мой,
выходит неладно; надо полагать, кто-нибудь из домашних сфискалил. Сам старик,
как есть, ничего не знал!
В то же самое время
как Захар стоял настороже, тетушка Анна сторожила, в свою очередь, минуту, когда Дуня
выйдет из избы развешивать белье.
Зная нрав Глеба, каждый легко себе представит,
как приняты были им все эти известия. Он приказал жене остаться в избе, сам поднялся с лавки, провел ладонью по лицу своему, на котором не было уже заметно кровинки, и
вышел на крылечко. Заслышав голос Дуни, раздавшийся в проулке, он остановился. Это обстоятельство дало, по-видимому, другое направление его мыслям. Он не пошел к задним воротам,
как прежде имел намерение, но выбрался на площадку, обогнул навесы и притаился за угол.
— Я тебя возрастил все одно
как родного сына, а все это,
выходит, напрасно только о тебе заботился! — заключил Глеб.
Дело,
как есть, начистоту
выходит…
Кабак находился,
как уже известно, у околицы. Гришке пришлось, следовательно, повторить свое путешествие по Комареву. Конец был порядочный, и прогулка сама по себе не представляла большого удовольствия, особенно в ночное время. Грязь и лужи покрывали улицы. Хворост, брошенный так только, для проформы, в глубокие ямы, наполненные грязной жижей, обманывал ногу. Нужно было иметь кошачьи глаза и кошачью легкость, чтобы
выйти невредимым из этой топи.
— Было точно целковых два,
как расчелся с хозяином; все
вышли: то да се. Слушай, Гриша, ты знаешь, каков я есть такой! — подхватил вдруг Захар решительным тоном. — Уж сослужу службу — одно говорю, слышь, заслужу! Теперь возьми ты: звал ребят, придут — угостить надо:
как же без денег-то? Никаким манером нельзя. Ведь Герасим в долг не поверит — право, жид, не поверит; надо как-нибудь перевернуться, а уж насчет себя одно скажу: заслужу тебе!
Во весь этот день Дуня не сказала единого слова. Она
как словно избегала даже встречи с Анной. Горе делает недоверчивым: она боялась упреков рассерженной старухи. Но
как только старушка заснула и мрачная ночь окутала избы и площадку, Дуня взяла на руки сына, украдкою
вышла из избы, пробралась в огород и там уже дала полную волю своему отчаянию. В эту ночь на голову и лицо младенца, который спокойно почивал на руках ее, упала не одна горькая слеза…
Надо полагать, что такие причины встретились у Захара и Гришки, потому что часов около восьми вечера, в то время
как буря была во всей своей силе, оба они
вышли на площадку. Им нечего было, однако ж, беспокоиться о большой лодке, она, сколько известно, давным-давно красовалась на заднем дворе «Расставанья»; верши также спокойно лежали в защите от непогоды под всевмещающими навесами комаревского целовальника. При всем том Захар и Гришка спешили к реке.
Задние ворота «Расставанья» открывались только в экстренных случаях. Гришке и Захару предстояло
выйти из заведения не иначе,
как через кабак.
Гришка дохнул вольнее не прежде,
как когда
вышел из Комарева и очутился в лугах.
Время от времени в смущенной душе его
как будто просветлялось, и тогда он внутренне давал себе крепкую клятву — никогда, до скончания века, не бывать в Комареве, не
выходить даже за пределы площадки, жить тихо-тихо, так, чтоб о нем и не вспоминал никто.
Ноющая тоска, тяжкое предчувствие, овладевшее им в то время еще,
как он
выходил из избы, давили ему грудь и стесняли дыхание: точно камень привешивался к сердцу и задерживал его движение.
— А
как же, помнишь, говорил, дома-то у вас, где дочка-то живет… слышь! Все
как есть по-твоему
вышло: ведь старшие-то сыновья Глеба Савиныча пришли!
Не стану утруждать читателя описанием этой сцены. И без того уже, увидите вы, найдется много людей, которые обвинят меня в излишней сентиментальности, излишних, ни к чему не ведущих «излияниях», обвинят в неестественности и стремлении к идеалам, из которых всегда «невесть что такое
выходит»… и проч., и проч. А критики? Но у «критиков»,
как вы знаете, не по хорошему мил бываешь, а по милу хорош; нельзя же быть другом всех критиков!