После обеда Глеб встал и, не сказав никому ни слова, принялся за работу. Час спустя все
шло в доме самым обыденным порядком, как будто в нем не произошло никакого радостного события; если б не веселые лица баб, оживленные быстрыми, нетерпеливыми взглядами, если б не баранки, которыми снабдил Василий детей брата, можно было подумать, что сыновья старого Глеба не покидали крова родительского.
Неточные совпадения
Лежебоков и без тебя много; кабы всех их да к себе
в дом пущать, скоро и самому придется
идти по миру…
— Более от хозяина, батюшка, — подхватил Василий, — кабы не он, мы бы давно
дома были;
посылал нас
в Коломну с рыбой.
— Полно, говорю! Тут хлюпаньем ничего не возьмешь! Плакалась баба на торг, а торг про то и не ведает; да и ведать нет нужды! Словно и взаправду горе какое приключилось. Не навек расстаемся, господь милостив: доживем, назад вернется — как есть, настоящим человеком вернется; сами потом не нарадуемся… Ну, о чем плакать-то? Попривыкли! Знают и без тебя, попривыкли: не ты одна…
Слава те господи! Наслал еще его к нам
в дом… Жаль, жаль, а все не как своего!
— Нет, Васька
дома останется взамен Гришки. Отпущу я его на заработки! А самому небось батрака нанимать, нет, жирно будет! Они и без того денег почитай что не несут… Довольно и того, коли один Петрушка
пойдет в «рыбацкие слободы»… Ну, да не об этом толк совсем!
Пойдут, стало быть, Васькины рубахи; а я от себя целковика два приложу: дело ихнее — походное, понадобится — сапожишки купить либо другое что,
в чем нужда встренется.
Все это куда бы еще ни
шло, если бы челнок приносил существенную пользу
дому и поддерживал семейство; но дело
в том, что
в промежуток десяти-двенадцати лет парень успел отвыкнуть от родной избы; он остается равнодушным к интересам своего семейства; увлекаемый дурным сообществом, он скорей употребит заработанные деньги на бражничество; другая часть денег уходит на волокитство, которое сильнейшим образом развито на фабриках благодаря ежеминутному столкновению парней с женщинами и девками, взросшими точно так же под влиянием дурных примеров.
Даже
в доме его все
шло самым строгим, обыкновенным порядком.
Он сказал, что незачем по-пустому валандаться, незачем
идти без надобности
в Комарево, что
пойдет туда, когда сам
пошлет, и без дальних разговоров велел ему остаться
дома.
Из дальнейших объяснений его оказывалось, что именно вот эта-то цель и задерживала его
в доме Глеба. На самом деле Захар знал очень хорошо, что куда бы он ни
пошел — на фабрику ли, на сахарный ли завод или к другим рыбакам, — это все едино-единственно, держать его нигде не станут: придется шляться без места и, следовательно, без хлеба.
— Да где взять-то? Поди ж ты,
в голову не пришло, как был
дома! — произнес Гришка, проклиная свою опрометчивость. — Кабы наперед знал… Куда за ними
идти! Время позднее… ночь…
Так
в самое непродолжительное время, всего
в месяц какой-нибудь, разорился и опустел
дом, полный когда-то как чаша и возбуждавший зависть самых зажиточных, хозяйственных мужиков околотка! Так
пошло прахом и рассеялось хозяйство, сооруженное
в продолжение многих десятков лет неусыпными трудами заботливого, честного рыбака Глеба Савинова!
— Ну,
слава те господи! — вымолвил, перекрестившись, старик. — Пришли-таки
в дом свой! Все
пойдет, стало, порядком! Люди немалые, степенные…
слава те господи!
Издали еще увидели они старуху, сидевшую с внучком на завалинке. Петра и Василия не было
дома: из слов Анны оказалось, что они отправились — один
в Озеро, другой —
в Горы; оба
пошли попытать счастья, не найдут ли рыбака, который откупил бы их место и взял за себя избы. Далее сообщала она, что Петр и Василий после продажи
дома и сдачи места отправятся на жительство
в «рыбацкие слободы», к которым оба уже привыкли и где, по словам их, жизнь привольнее здешней. Старушка следовала за ними.
— Здесь очень много русских, и — представь? — на днях я, кажется, видела Алину, с этим ее купцом. Но мне уже не хочется бесконечных русских разговоров. Я слишком много видела людей, которые все знают, но не умеют жить. Неудачники, все неудачники. И очень озлоблены, потому что неудачники. Но —
пойдем в дом.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго
шла одна. //
Шла,
шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит
дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно
дома принимает, //
В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства
в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все
шлют Онегина к врачам, // Те хором
шлют его к водам.
На другой же день пугнул он всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на каждом шагу недостающие суммы, заметил
в ту же минуту
дома красивой гражданской архитектуры, и
пошла переборка.
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны.
Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит
дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга
в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно,
дома, если не поехал куда-нибудь играть
в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все
пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они
пошли, будучи людьми необходимыми для
дому и мастеровыми, Собакевич отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто сам раскаивался
в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума.