Неточные совпадения
— Ах ты, безмятежный, пострел ты этакой! — тянул он жалобным своим голосом. — Совести
в тебе нет, разбойник!.. Вишь,
как избаловался, и страху нет никакого!.. Эк его носит куда! — продолжал он, приостанавливаясь и следя даже с каким-то любопытством за ребенком, который бойко перепрыгивал с одного бугра на другой. — Вона! Вона! Вона!.. О-х, шустер! Куда шустер! Того и смотри, провалится еще, окаянный,
в яму — и не вытащишь… Я тебя! О-о, погоди, погоди, постой, придем на
место, я тебя! Все тогда припомню!
С этого
места открывалось пространство, которому, казалось, конца не было: деревни, находившиеся верстах
в двадцати за Окою, виднелись
как на ладони; за ними синели сосновые леса, кой-где перерезанные снежными, блистающими линиями.
— Знамо, батюшка, глупенек еще, — отвечал Аким, суетливо подталкивая Гришку, который не трогался с
места и продолжал смотреть
в землю. — Вот, Глеб Савиныч, — подхватил он, переминаясь и робко взглядывая на рыбака, — все думается,
как бы… о нем, примерно, сокрушаюсь… Лета его, конечно, малые —
какие его лета! А все…
как бы… хотелось к ремеслу
какому приставить… Мальчишечка смысленый, вострый… куды тебе! На всякое дело: так и…
Аким бросился без оглядки на указанное ему
место, но, не найдя топора, засуетился
как угорелый по всей избе. Хозяйка рыбака приняла деятельное участие
в разыскании затерянного предмета и также засуетилась не менее своего родственника.
Простояв несколько минут на одном
месте и оставшись, по-видимому, очень доволен своими наблюдениями, рыбак подошел к крылечку, глядевшему на двор. Тут, под небольшим соломенным навесом, державшимся помощию двух кривых столбиков, висел старый глиняный горшок с четырьмя горлышками; тут же, на косяке, висело полотенце, обращенное морозом
в какую-то корку, сделавшуюся неспособною ни для
какого употребления.
Осмотрев затем
место и убедившись, что не предстояло уже никакой опасности, Петр спокойно,
как ни
в чем не бывало, вернулся на двор.
Возвращался он обыкновенно
в дом рыбака измученный, усталый, с загрязненными лаптишками и разбитой поясницей, ложился тотчас же на печку, стонал, охал и так крепко жаловался на ломоту
в спине,
как будто
в том
месте, куда ходил получать должишки, ему должны были несколько палок и поквитались с ним, высчитав даже проценты.
Снег валил густыми, липкими хлопьями; гонимые порывистым, влажным ветром, они падали на землю, превращаясь
местами в лужи,
местами подымаясь мокрыми сугробами; клочки серых, тяжелых туч быстро бежали по небу, обливая окрестность сумрачным светом; печально смотрели обнаженные кусты; где-где дрожал одинокий листок, свернувшийся
в трубочку; еще печальнее вилась снежная дорога, пересеченная кое-где широкими пятнами почерневшей вязкой почвы; там синела холодною полосою Ока, дальше все застилалось снежными хлопьями, которые волновались
как складки савана, готового упасть и окутать землю…
Достигнув того
места на конце площадки, куда обыкновенно причаливались лодки, Ваня увидел, что челнока не было. Никто не мог завладеть им, кроме Гришки. Глеб пошел
в Сосновку, лежавшую,
как известно, на этой стороне реки. На берегу находилась одна только большая четырехвесельная лодка, которою не мог управлять один человек. Ваня недолго раздумывал. Снять с себя одежду, привязать ее на голову поясом — было делом секунды; он перекрестился и бросился
в воду.
В бывалое время он не простоял бы так спокойно на одном
месте; звучный голос его давно бы поставил на ноги жену и детей; все, что есть только
в избе, — все пошевеливайся; все, и малый и большой, ступай на берег поглядеть,
как реку ломает, и поблагодарить господа за его милости.
— Вот
как раз угодили
в самое то
место, — сказал он, потрясая веревками, которые прикрепляли верши к берегу. — Смотри же, я здесь жду, — примолвил он и громко засвистал.
В противоположном углу воздвигалась печка с перерубочками для удобного влезанья; она занимала ровно четвертую часть жилища; над ухватом, кочергою и «голиком» (веником), прислоненным к печурке, лепилась сосновая полка, привешенная к гвоздям веревками; на ней — пузатые горшки, прикрытые деревянными кружками; так
как места на полке оставалось еще много, молодая хозяйка поместила
в соседстве с горшками самопрялку с тучным пучком кудели на макушке гребня.
Как ни переполнено было сердце старушки,
как ни заняты были мысли ее предстоящей разлукой с приемышем, к которому привыкла она почти
как к родному детищу, но
в эту минуту все ее чувства и мысли невольно уступили
место удивлению: так поразила ее необыкновенная щедрость Глеба. Ободренная этим, она сказала...
Окрестность нарочно, казалось, приняла самый тусклый, серенький вид, чтобы возбудить
в сердце молодого парня
как можно меньше сожаления при расставанье с родимыми
местами.
«Не мое дело; меня только не тронь!» — рассуждал Глеб,
как рассудил бы на его
месте всякий положительный, установившийся деловой семьянин, не нуждавшийся
в целовальнике.
Таким образом, перебывал он на всех почти фабриках трех губерний — жил на сахарном заводе, жил у рыбаков. Слоняясь,
как киргиз, с
места на
место, попал он случайно
в Комарево и,
как мы видели, нанялся к Глебу.
Он не переставал хвастать перед женою; говорил, что плевать теперь хочет на старика,
в грош его не ставит и не боится настолько — при этом он показывал кончик прута или соломки и отплевывал обыкновенно точь-в-точь,
как делал Захар; говорил, что сам стал себе хозяин, сам обзавелся семьею, сам над собой властен, никого не уважит, и покажи ему только вид
какой, только его и знали: возьмет жену, ребенка, станет жить своей волей; о
местах заботиться нечего: местов не оберешься — и не здешним чета!
На этот раз, однако ж, Захар, движимый, вероятно, какими-нибудь особенными соображениями, не удержал Гришку. Он ограничился тем лишь, что следил за товарищем глазами во все время,
как тот подымался по площадке.
Как только Гришка скрылся
в воротах, Захар проворно вскочил с
места и побежал к избам, но не вошел на двор, а притаился за воротами.
Проминание Глеба заключалось
в том, что он проводил часа три-четыре
в воде по пояс, прогуливаясь с неводом по мелководным
местам Оки, дно которой было ему так же хорошо известно,
как его собственная ладонь. Раз, однако ж, после такого «проминанья» он вернулся домой задолго перед закатом солнца: никогда прежде с ним этого не случалось.
— Гриша, — сказал неожиданно Глеб, — ты, Гриша, заступишь теперь мое
место, будешь жить все одно,
как сын родной
в дому…
На этом
месте всхлипывание старушки превратилось вдруг
в громкое рыдание, и дедушка Кондратий прервал чтение, потому что глаза его вдруг плохо что-то, совсем плохо стали разбирать последние строки; почерк оставался, однако ж, все так же четок и крупен. Но «затмение» дедушки Кондратия,
как называл он временное свое ослепление, продолжалось недолго. Старик протер ладонью глаза свои и снова стал читать...
Разорванные
в нескольких
местах порывами ветра, они точно обрушились, но остановленные посреди падения, мигом превратились
в груды фантастических развалин, которые продолжали двигаться, меняя с каждою секундой свой цвет, величину и очертание: то падали они друг на дружку, смешивались, растягивались тяжелыми закругленными массами и принимали вид исполинских темно-синих чудовищ, плавающих по разъяренному морю; то росли, вздымались,
как горные хребты, и медленно потом расходились, открывая глубокие долины и пропасти, на дне которых проносились клочки других облаков; то снова все это смешивалось
в один неопределенный хаос, полный страшного движения…
Намерение занять
место, где лежало прежде животное, показывало, что Захар действительно уже не
в первый раз имел дело с гуртовщиками,
как говорил он об этом Гришке.
Надо думать, однако ж, что
в некоторых случаях мимика выразительна не меньше слов: с первым же движением Василия Дуня испустила раздирающий крик и
как помешанная бросилась к тому
месту, где стояли братья.
Миновав огород, миновав проулок, Ваня повернул за угол. Он недолго оставался перед избами. Каждая лишняя минута, проведенная на площадке, отравляла радостное чувство, с
каким он спешил на родину. Мы уже объяснили
в другом
месте нашего рассказа, почему родина дороже простолюдину, чем людям, принадлежащим высшим сословиям.
Сделав несколько шагов по этому переулку, Ваня услышал
как словно знакомый голос. Он поспешно приложил глаза к щелям плетня; но
в этом
месте зелень совершенно заслонила внутренность сада. Он прошел еще несколько шагов — и вдруг остановился. Сердце его сильно забилось, краска заиграла на загоревших щеках его.
Неточные совпадения
Я хотел бы, например, чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий день разогнул ему Историю и указал ему
в ней два
места:
в одном,
как великие люди способствовали благу своего отечества;
в другом,
как вельможа недостойный, употребивший во зло свою доверенность и силу, с высоты пышной своей знатности низвергся
в бездну презрения и поношения.
В следующую речь Стародума Простаков с сыном, вышедшие из средней двери, стали позади Стародума. Отец готов его обнять,
как скоро дойдет очередь, а сын подойти к руке. Еремеевна взяла
место в стороне и, сложа руки, стала
как вкопанная, выпяля глаза на Стародума, с рабским подобострастием.
Стародум(приметя всех смятение). Что это значит? (К Софье.) Софьюшка, друг мой, и ты мне кажешься
в смущении? Неужель мое намерение тебя огорчило? Я заступаю
место отца твоего. Поверь мне, что я знаю его права. Они нейдут далее,
как отвращать несчастную склонность дочери, а выбор достойного человека зависит совершенно от ее сердца. Будь спокойна, друг мой! Твой муж, тебя достойный, кто б он ни был, будет иметь во мне истинного друга. Поди за кого хочешь.
Стародум. Они
в руках государя.
Как скоро все видят, что без благонравия никто не может выйти
в люди; что ни подлой выслугой и ни за
какие деньги нельзя купить того, чем награждается заслуга; что люди выбираются для
мест, а не
места похищаются людьми, — тогда всякий находит свою выгоду быть благонравным и всякий хорош становится.
Но летописец недаром предварял события намеками: слезы бригадировы действительно оказались крокодиловыми, и покаяние его было покаяние аспидово.
Как только миновала опасность, он засел у себя
в кабинете и начал рапортовать во все
места. Десять часов сряду макал он перо
в чернильницу, и чем дальше макал, тем больше становилось оно ядовитым.