Неточные совпадения
А весною, когда отец и мать, поднявшись с рассветом, уходят в далекое поле
на работу и оставляют его одного-одинехонького вместе с хилою и дряхлою старушонкой-бабушкой, столько же нуждающейся в присмотре, сколько и трехлетние внучата ее, — о! тогда, выскочив из избы, несется он с воплем и криком вслед за ними, мчится во всю прыть маленьких своих ножек по взбороненной пашне, по жесткому, колючему валежнику; рубашонка его разрывается
на части о пни и кустарники, а он бежит, бежит, чтоб прижаться скорее к матери… и вот сбивается запыхавшийся, усталый ребенок с дороги; он со страхом озирается кругом: всюду темень лесная, все глухо, дико; а вот
уже и ночь скоро застигнет его… он мечется во все стороны и все далее и далее уходит в чащу бора, где бог весть
что с ним будет…
Мавра все ни гугу; а
на третий-то день, глядь, и душу отдала — померла, родимая; знать,
уж так суждено ей было, сердечной, али сама в
чем виновата была,
что подпустила к себе нечистую силу.
Она беспрерывно повторяла соседкам,
что Акульку пора бы и замуж, хоть бы в другое какое село отдать,
что ли;
что Акулька
уже давно
на возрасте, давно в поре и только сохнет, как порошинка.
— Посмотри, — сказал он, наконец, жене, указывая пальцем
на пыльную дорогу, — как ошибаемся мы, думая,
что уж русский простолюдин непременно должен быть дюжий и здоровый: взгляни хоть вон
на эту девку… вон, вон,
что идет по дороге с коромыслом, еле-еле в ней душонка держится… какая худая и желтая!
Первое движение ее ясно обнаруживало намерение бросить тут же,
на месте, ведра и коромысло и пуститься в бегство; но, рассудив, вероятно,
что уже было поздно, ибо всего оставалось несколько шагов до балкона, где сидели господа, она поспешила отвесить низкий-пренизкий поклон.
Вот, батюшка, мы
на ту пору и понадеялись
на тебя, чаяли, буде господь бог даст, пожалуешь ты к нам, да не будет ли твоей милости… не заплатишь ли выводного за девку… а
уж он, Иван Гаврилыч, куда парень гораздый,
на всяко дело такой,
что и!..
Мужики Ивана Гавриловича были народ исправный, молодцы в работе и не ленивцы; но греха таить нечего, любили попировать в денечек господень. Приволье было
на то большое: в пяти верстах находился уездный город **… да
что в пяти! в двух всего дядя Кирила такой держал кабак,
что не нужно даже было и уездного города для их благополучия.
Уж зато как настанет праздник, так просто любо смотреть: крик, потасовки, пляс, песни, ну, словом, такая гульня пойдет по всей улице,
что без малого верст
на десять слышно.
Долго продолжалось в этот день веселье в селе Кузьминском.
Уж давно село солнце,
уже давно полночь наступила,
на небе одни лишь звездочки меж собою переглядывались да месяц, словно красная девка, смотрел во все глаза, — а все еще не умолкали песни и треньканье балалайки, и долго-долго потом, после того как все
уж стихло и смолкло, не переставали еще кое-где мелькать в окнах огоньки, свидетельствовавшие,
что хозяйкам немало стоило труда уложить мужей, вернувшихся со свадебной пирушки кузнеца Силантия.
Мужики бросились
на Григорья; тот, парень азартный, изворотливый, видя,
что дело дошло до кулаков, мигом вывернулся, засучил рукав, и дядя Сысой не успел отскочить, как
уже получил затрещину и облился кровью.
— А! Так вяжи ж его, ребята! Вяжи его, разбойника! — закричали
что было мочи мужики,
уж не
на шутку принимаясь комкать Григорья. Тут сила перемогла его: дядя Сысой, Федос и Петруха связали его кушаками, не потерпя даже
на этот раз малейшего ущерба, разве только
что гречиха первого была решительно вся вымята во время возни, — а она ведь все же чего-нибудь да стоила, ибо у Сысоя, его жены и детей всего-то было засеяно ею полнивы.
Но семейство Силантия не могло прожить долее одного дня в ладу и согласии; знать
уж под такою непокойною звездою родились почтенные члены, его составлявшие. С следующею же зарею пошли опять свалки да перепалки. Нечего и говорить,
что Акулина была главным их предлогом. Трогательные убеждения Ивана Гавриловича при последнем свидании его с Григорием, казалось, произвели
на последнего то же действие,
что к стене горох, — ни более ни менее.
Видно было,
что она хотела что-то еще сказать, но речь ее стала
уже мешаться и вышла нескладна; мало-помалу звуки ее голоса слабели, слабели и совсем стихли; смутные, полуоткрытые глаза не сходили, однако, с мужа и как бы силились договорить все остальное; наконец и те начали смежаться… Григорий взглянул
на нее еще раз, потом подошел к полатям, снял с шеста кожух, набросил его
на плечи и вышел из избы.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».