Неточные совпадения
Притупленный вид и вообще вся фигура клоуна, с его бабочками
на спине и
на груди,
не предвещали
на опытный глаз ничего хорошего; они ясно указывали режиссеру,
что Эдвардс вступил в период тоски, после
чего он вдруг начинал пить мертвую; и тогда уже прощай все расчеты
на клоуна — расчеты самые основательные, если принять во внимание,
что Эдвардс был в труппе первым сюжетом, первым любимцем публики, первым потешником, изобретавшим чуть ли
не каждое представление что-нибудь новое, заставлявшее зрителей смеяться до упаду и хлопать до неистовства.
Он казался
не столько отлитым в форму, сколько вырубленным из грубого материала и притом грубым инструментом; хотя ему было
на вид лет под сорок, — он казался тяжеловесным и неповоротливым, — обстоятельство, нисколько
не мешавшее ему считать себя первым красавцем в труппе и думать,
что при появлении его
на арене в трико телесного цвета он приводит в сокрушение женские сердца.
—
Чего надо? — неприветливо произнес Беккер, поглядывая
не то сердито,
не то насмешливо
на клоуна.
Лишившись матери
на пятом году возраста, он хорошо, однако ж, ее помнил. Как теперь видел бы перед собою тощую женщину со светлыми, жиденькими и всегда растрепанными волосами, которая то ласкала его, наполняя ему рот всем,
что подвертывалось под руку: луком, куском пирога, селедкой, хлебом, — то вдруг, ни с того ни с сего, накидывалась, начинала кричать и в то же время принималась шлепать его
чем ни попало и куда ни попало. Петя тем
не менее часто вспоминал мать.
Новорожденный явился
на свет таким тщедушным, таким изнуренным,
что мало даже подавал надежд прожить до следующего дня: если б
не соотечественница Анны, прачка Варвара, которая, как только родился ребенок, поспешила поднять его
на руки и трясла его до тех пор, пока он
не крикнул и
не заплакал, — новорожденный действительно мог бы оправдать предсказанье.
Итак, Анне жилось изрядно; но прошел год, другой, и вдруг, совершенно опять неожиданно, объявила она,
что выходит замуж. «Как?
Что? За кого?..» — послышалось с разных сторон.
На этот раз жених оказался подмастерьем из портных. Каким образом, где сделано было знакомство, — никто
не знал. Все окончательно только ахнули, увидев жениха — человека ростом с наперсток, съеженного, с лицом желтым, как испеченная луковица, притом еще прихрамывающего
на левую ногу, — ну, словом, как говорится, совершенного михрютку.
На обратном пути с кладбища бабушка и Варвара долго толковали о том, куда теперь деть мальчика. Он, конечно, солдатский сын, и надо сделать ему определение по закону, куда следует; но как это сделать? К кому надо обратиться? Кто, наконец, станет бегать и хлопотать?
На это могли утвердительно ответить только досужие и притом практические люди. Мальчик продолжал жить, треплясь по разным углам и старухам. И неизвестно,
чем бы разрешилась судьба мальчика, если б снова
не вступилась прачка Варвара.
Надо заметить, весь разговор происходил
на странном каком-то языке. Варвара коверкала слова, произнося их
на чухонский лад; Беккер скорее мычал,
чем говорил, отыскивая русские слова, выходившие у него
не то немецкими,
не то совершенно неизвестного происхождения.
Положив
на стол трубку, он подошел к мальчику и,
не обращая внимания
на то,
что тот стал еще сильнее барахтаться, быстро обхватил его руками.
Прачке было жаль Пети; Карл Богданович очень уж что-то сильно нажимал и тискал; но, с другой стороны, она боялась вступиться, так как сама привела мальчика и акробат обещал взять его
на воспитанье в случае, когда он окажется пригодным. Стоя перед мальчиком, она торопливо утирала ему слезы, уговаривая
не бояться, убеждая,
что Карл Богданович ничего худого
не сделает, — только посмотрит!..
Но когда акробат неожиданно поставил мальчика
на колена, повернул его к себе спиною и начал выгибать ему назад плечи, снова надавливая пальцами между лопатками, когда голая худенькая грудь ребенка вдруг выпучилась ребром вперед, голова его опрокинулась назад и весь он как бы замер от боли и ужаса, — Варвара
не могла уже выдержать; она бросилась отнимать его. Прежде, однако ж,
чем успела она это сделать, Беккер передал ей Петю, который тотчас же очнулся и только продолжал дрожать, захлебываясь от слез.
В следовавшей затем товарищеской беседе Эдвардс старался всякий раз доказать,
что метод обучения Беккера никуда
не годится,
что страхом и побоями ничего
не возьмешь
не только с детьми, но даже при обучении собак и обезьян;
что страх внушает, несомненно, робость, а робость — первый враг гимнаста, потому
что отымает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать шею или перебить позвонки
на спине.
И ничего, ничего Беккер
не делал, чтобы сколько-нибудь привязать к себе мальчика. Даже в тех случаях, когда мальчику удавалась какая-нибудь штука, Беккер никогда
не обращался к нему с ласковым словом; он ограничивался тем,
что снисходительно поглядывал
на него с высоты своего громадного туловища.
Завиваясь тщательно каждый день у парикмахера цирка, Беккеру, по-видимому, все равно было,
что из двух рубашек, подаренных мальчику прачкой Варварой, — оставались лохмотья,
что белье
на теле мальчика носилось иногда без перемены по две недели,
что шея его и уши были
не вымыты, а сапожишки просили каши и черпали уличную грязь и воду.
Не успела она проговорить свое обещанье, как дети, слушавшие сначала очень внимательно, бросились со всех ног осаждать ее; кто цеплялся за ее платье, кто усиливался влезть
на ее колена, кто успел обхватить ее шею и осыпал лицо поцелуями; осада сопровождалась такими шумными овациями, такими криками радости,
что мисс Бликс вошла в одну дверь, в другую вбежала молодая швейцарка, приглашенная в дом как учительница музыки для старшей дочери; за ними показалась кормилица, державшая новорожденного, укутанного в одеяло с ниспадавшими до полу кружевными обшивками.
Эта Верочка была во всех отношениях прелестная девочка; тоненькая, нежная и вместе с тем свежая, как только
что снесенное яичко, с голубыми жилками
на висках и шее, с легким румянцем
на щеках и большими серо-голубыми глазами, смотревшими из-под длинных ресниц как-то всегда прямо,
не по летам внимательно; но лучшим украшением Верочки были ее волосы пепельного цвета, мягкие, как тончайший шелк, и такие густые,
что мисс Бликс долго билась по утрам, прежде
чем могла привести их в должный порядок.
Словом, это была та самая Верочка, которая, вбежав как-то в гостиную и застав там сидевшего с матерью известного нашего поэта Тютчева, ни за
что не хотела согласиться,
что седой этот старичок мог сочинять стихи; напрасно уверяли мать и сам Тютчев, — Верочка стояла
на своем; поглядывая недоверчиво
на старика своими большими голубыми глазами, она повторяла...
Последнее замечание сопровождалось новым взглядом, направленным
на графа. Графине, очевидно, хотелось знать мнение мужа, чтобы потом
не вышло привычного заключения,
что все в доме творится без его совета и ведома.
Он вообще
не любил терять праздных слов. Он принадлежал скорее к числу лиц думающих, мыслящих, — хотя, надо сказать, трудно было сделать заключение о точном характере его мыслей, так как он больше ограничивался намеками
на различные идеи,
чем на их развитие. При малейшем противоречии граф чаще всего останавливался даже
на полумысли и как бы говорил самому себе: «
Не ст́оит!» Он обыкновенно отходил в сторону, нервно пощипывая жиденькие усы и погружаясь в грустную задумчивость.
На первых порах граф принимался как бы действовать и даже много говорил; но тут же нежданно умолкал и удалялся, очевидно чем-то неудовлетворенный. Мысли ли его были
не поняты как следует или действия
не оценены по справедливости, — только он переходил от одного счастливого случая к другому,
не сделав себе в конце концов,
что называется, карьеры, — если
не считать, конечно, нескольких звезд
на груди и видного придворного чина.
Зизи и Паф
не хотели даже слушать продолжение того,
что было дальше
на афишке; они оставили свои табуреты и принялись шумно играть, представляя, как будет действовать гуттаперчевый мальчик. Паф снова становился
на четвереньки, подымал, как клоун, левую ногу и, усиленно пригибая язык к щеке, посматривал
на всех своими киргизскими глазками,
что всякий раз вызывало восклицание у тети Сони, боявшейся, чтоб кровь
не бросилась ему в голову.
Расчеты тети Сони
на действие свежего воздуха,
на перемещение в карету нисколько
не оправдались; затруднения только возросли. Верочка, лежа
на ее коленях, продолжала, правда, рыдать, по-прежнему вскрикивая поминутно: «Ай, мальчик! Мальчик!!» — но Зизи стала жаловаться
на судорогу в ноге, а Паф плакал,
не закрывая рта, валился
на всех и говорил,
что ему спать хочется… Первым делом тети, как только приехали домой, было раздеть скорее детей и уложить их в постель. Но этим испытания ее
не кончились.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе
на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (
Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
