Неточные совпадения
— Вот оно что!.. — проговорил он, тряхнув головой. — Ну, ты не
того, — не
слушай их. Они тебе не компания, — ты около них поменьше вертись. Ты им хозяин, они — твои слуги, так и знай. Захочем мы с тобой, и всех их до одного на берег швырнем, — они дешево стоят, и их везде как собак нерезаных. Понял? Они про меня много могут худого сказать, — это потому они скажут, что я им — полный господин. Тут все дело в
том завязло, что я удачливый и богатый, а богатому все завидуют. Счастливый человек — всем людям враг…
Мальчик
слушал эту воркотню и знал, что дело касается его отца. Он видел, что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше, чем у других, и ходит он быстрее. Никто из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже
тот, который работал в паре с ним, молчал, иногда только протестуя против усердия, с каким Ефим накладывал дрова на носилки.
Фома, облокотясь на стол, внимательно
слушал отца и, под сильные звуки его голоса, представлял себе
то плотника, обтесывающего бревно,
то себя самого: осторожно, с протянутыми вперед руками, по зыбкой почве он подкрадывается к чему-то огромному и живому и желает схватить это страшное что-то…
Нервно подергивая плечами, приемщик надтреснутым голосом рассказывал о
том, как голодали крестьяне, но Фома плохо
слушал его, глядя
то на работу внизу,
то на другой берег реки — высокий, желтый, песчаный обрыв, по краю которого стояли сосны.
— Что ты это?! — даже с испугом воскликнул парень и стал горячо и торопливо говорить ей какие-то слова о красоте ее, о
том, какая она ласковая, как ему жалко ее и как стыдно пред ней. А она
слушала и все целовала его щеки, шею, голову и обнаженную грудь.
Фома молча поклонился ей, не
слушая ни ее ответа Маякину, ни
того, что говорил ему отец. Барыня пристально смотрела на него, улыбаясь приветливо. Ее детская фигура, окутанная в какую-то темную ткань, почти сливалась с малиновой материей кресла, отчего волнистые золотые волосы и бледное лицо точно светились на темном фоне. Сидя там, в углу, под зелеными листьями, она была похожа и на цветок и на икону.
— Это, положим, верно, — бойка она — не в меру… Но это — пустое дело! Всякая ржавчина очищается, ежели руки приложить… А крестный твой — умный старик… Житье его было спокойное, сидячее, ну, он, сидя на одном-то месте, и думал обо всем… его, брат, стоит
послушать, он во всяком житейском деле изнанку видит… Он у нас — ристократ — от матушки Екатерины! Много о себе понимает… И как род его искоренился в Тарасе,
то он и решил — тебя на место Тараса поставить, чувствуешь?
Фома, удивленный быстротой его превращения,
слушал его слова, и почему-то они напомнили ему об ударах
тех комьев земли, которыми люди бросали в могилу Игната, на гроб его.
— Ты и
слушай!.. Ежели мой ум присовокупить к твоей молодой силе — хорошую победу можно одержать… Отец твой был крупный человек… да недалеко вперед смотрел и не умел меня слушаться… И в жизни он брал успех не умом, а сердцем больше… Ох, что-то из тебя выйдет… Ты переезжай ко мне, а
то одному жутко будет в доме…
— Э-эхе-хе! — вздохнул Маякин. — И никому до этого дела нет… Вон и штаны твои, наверно, так же рассуждают: какое нам дело до
того, что на свете всякой материи сколько угодно? Но ты их не
слушаешь — износишь да и бросишь…
Фома удивлялся ее речам и
слушал их так же жадно, как и речи ее отца; но когда она начинала с любовью и тоской говорить о Тарасе, ему казалось, что под именем этим она скрывает иного человека, быть может,
того же Ежова, который, по ее словам, должен был почему-то оставить университет и уехать из Москвы.
— И это… Ты не думай — я ведь и
то знаю, что смешно тебе
слушать меня… Какой-де прозорливец! Но человек, который много согрешил, — всегда умен… Грех — учит… Оттого Маякин Яшка и умен на редкость…
И, произнося раздельно и утвердительно слова свои, старик Ананий четырежды стукнул пальцем по столу. Лицо его сияло злым торжеством, грудь высоко вздымалась, серебряные волосы бороды шевелились на ней. Фоме жутко стало
слушать его речи, в них звучала непоколебимая вера, и сила веры этой смущала Фому. Он уже забыл все
то, что знал о старике и во что еще недавно верил как в правду.
Маякин смотрел на него, внимательно
слушал, и лицо его было сурово, неподвижно, точно окаменело. Над ними носился трактирный, глухой шум, проходили мимо них какие-то люди, Маякину кланялись, но он ничего не видал, упорно разглядывая взволнованное лицо крестника, улыбавшееся растерянно, радостно и в
то же время жалобно…
— Давай! — поддержали его два-три голоса. Завязался шумный спор о
том, что петь. Ежов
слушал шум и, повертывая головой из стороны в сторону, осматривал всех.
Девушка поняла, что он не будет
слушать ее и не захочет понять
того, как унизительны для нее его слова.
— Милостивые государи! — повысив голос, говорил Маякин. — В газетах про нас, купечество,
то и дело пишут, что мы-де с этой культурой не знакомы, мы-де ее не желаем и не понимаем. И называют нас дикими людьми… Что же это такое — культура? Обидно мне, старику,
слушать этакие речи, и занялся я однажды рассмотрением слова — что оно в себе заключает?
Этот шепот придал силы Фоме, и он с уверенностью начал швырять насмешки и ругательства в
тех, кто попадался ему на глаза. Он радостно рычал, видя, как действуют его слова. Его
слушали молча, внимательно; несколько человек подвинулись поближе к нему.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами,
то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Неточные совпадения
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй,
послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не
то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Анна Андреевна.
Послушай: беги к купцу Абдулину… постой, я дам тебе записочку (садится к столу, пишет записку и между
тем говорит):эту записку ты отдай кучеру Сидору, чтоб он побежал с нею к купцу Абдулину и принес оттуда вина. А сам поди сейчас прибери хорошенько эту комнату для гостя. Там поставить кровать, рукомойник и прочее.
Артемий Филиппович. Смотрите, чтоб он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше.
Слушайте: эти дела не так делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и
того… как там следует — чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.
Я раз
слушал его: ну, покамест говорил об ассириянах и вавилонянах — еще ничего, а как добрался до Александра Македонского,
то я не могу вам сказать, что с ним сделалось.
Молчать! уж лучше
слушайте, // К чему я речь веду: //
Тот Оболдуй, потешивший // Зверями государыню, // Был корень роду нашему, // А было
то, как сказано, // С залишком двести лет.