Неточные совпадения
Вопросы этой девицы, бесспорно, были ненаходчивы, но, однако ж, она таки нашлась, чем замять мою глупую выходку и облегчить смущение князя, который уж
тем временем
слушал с веселой улыбкою какое-то веселое нашептыванье ему на ухо Версиловой, — видимо, не обо мне.
—
Слушайте, — пробормотал я совершенно неудержимо, но дружески и ужасно любя его, —
слушайте: когда Джемс Ротшильд, покойник, парижский, вот что тысячу семьсот миллионов франков оставил (он кивнул головой), еще в молодости, когда случайно узнал, за несколько часов раньше всех, об убийстве герцога Беррийского,
то тотчас поскорее дал знать кому следует и одной только этой штукой, в один миг, нажил несколько миллионов, — вот как люди делают!
— Я, собственно, не знаком, — тотчас ответил Васин (и без малейшей
той обидной утонченной вежливости, которую берут на себя люди деликатные, говоря с тотчас же осрамившимся), — но я несколько его знаю; встречался и
слушал его.
— Это ты про Эмс.
Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем, при матери. Знай же, что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и
того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на
то что ее там со мною не было; и если я когда видел добрую женщину,
то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно что и с чужого голоса.
— Мне-то не знать? Да я же и нянчила этого ребенка в Луге.
Слушай, брат: я давно вижу, что ты совсем ни про что не знаешь, а между
тем оскорбляешь Андрея Петровича, ну и маму тоже.
Только стоит этот мещанин, как они это сговариваются, англичане да Монферан, а это лицо, которому поручено-то, тут же в коляске подъехал,
слушает и сердится: как это так решают и не могут решить; и вдруг замечает в отдалении, этот мещанинишка стоит и фальшиво этак улыбается,
то есть не фальшиво, я не так, а как бы это…
Когда я вошел, часов в одиннадцать утра,
то застал Версилова уже доканчивавшего какую-то длинную тираду; князь
слушал, шагая по комнате, а Версилов сидел.
—
Послушайте, князь, успокойтесь, пожалуйста; я вижу, что вы чем дальше,
тем больше в волнении, а между
тем все это, может быть, лишь мираж. О, я затянулся и сам, непростительно, подло; но ведь я знаю, что это только временное… и только бы мне отыграть известную цифру, и тогда скажите, я вам должен с этими тремя стами до двух тысяч пятисот, так ли?
—
Послушайте, батюшка, — начал я еще из дверей, — что значит, во-первых, эта записка? Я не допускаю переписки между мною и вами. И почему вы не объявили
то, что вам надо, давеча прямо у князя: я был к вашим услугам.
—
Послушайте, Стебельков, разговор принимает до
того скандальный характер… Как вы смеете упоминать имя Анны Андреевны?
—
Слушайте, вы… негодный вы человек! — сказал я решительно. — Если я здесь сижу и
слушаю и допускаю говорить о таких лицах… и даже сам отвечаю,
то вовсе не потому, что допускаю вам это право. Я просто вижу какую-то подлость… И, во-первых, какие надежды может иметь князь на Катерину Николаевну?
— Я очень дурная. Она, может быть, самая прелестная девушка, а я дурная. Довольно, оставь.
Слушай: мама просит тебя о
том, «чего сама сказать не смеет», так и сказала. Голубчик Аркадий! перестань играть, милый, молю тебя… мама тоже…
— Приду, приду, как обещал.
Слушай, Лиза: один поганец — одним словом, одно мерзейшее существо, ну, Стебельков, если знаешь, имеет на его дела страшное влияние… векселя… ну, одним словом, держит его в руках и до
того его припер, а
тот до
того унизился, что уж другого исхода, как в предложении Анне Андреевне, оба не видят. Ее по-настоящему надо бы предупредить; впрочем, вздор, она и сама поправит потом все дела. А что, откажет она ему, как ты думаешь?
— Эта женщина… — задрожал вдруг мой голос, —
слушайте, Андрей Петрович,
слушайте: эта женщина есть
то, что вы давеча у этого князя говорили про «живую жизнь», — помните?
— Но Боже, какая это была проделка!
Послушайте, она дала мне все это высказать при третьем лице, при Татьяне Павловне;
та, стало быть, все слышала, что я давеча говорил! Это… это ужасно даже вообразить!
— Оставим мои дела; у меня теперь нет моих дел.
Слушайте, почему вы сомневаетесь, что он женится? Он вчера был у Анны Андреевны и положительно отказался… ну,
то есть от
той глупой мысли… вот что зародилась у князя Николая Ивановича, — сосватать их. Он отказался положительно.
Мы проговорили весь вечер о лепажевских пистолетах, которых ни
тот, ни другой из нас не видал, о черкесских шашках и о
том, как они рубят, о
том, как хорошо было бы завести шайку разбойников, и под конец Ламберт перешел к любимым своим разговорам на известную гадкую
тему, и хоть я и дивился про себя, но очень любил
слушать.
Он заглядывает мне в глаза, как бы соображая и припоминая и
слушая меня изо всех сил, а я лепечу тоже изо всех сил, беспрерывно, без умолку, и так рад, так рад, что говорю, и рад
тому, что это — Ламберт.
В суде адвокат совсем уже было его оправдал — нет улик, да и только, как вдруг
тот слушал-слушал, да вдруг встал и перервал адвоката: «Нет, ты постой говорить», да все и рассказал, «до последней соринки»; повинился во всем, с плачем и с раскаяньем.
И действительно, радость засияла в его лице; но спешу прибавить, что в подобных случаях он никогда не относился ко мне свысока,
то есть вроде как бы старец к какому-нибудь подростку; напротив, весьма часто любил самого меня
слушать, даже заслушивался, на разные
темы, полагая, что имеет дело, хоть и с «вьюношем», как он выражался в высоком слоге (он очень хорошо знал, что надо выговаривать «юноша», а не «вьюнош»), но понимая вместе и
то, что этот «вьюнош» безмерно выше его по образованию.
Она пришла, однако же, домой еще сдерживаясь, но маме не могла не признаться. О, в
тот вечер они сошлись опять совершенно как прежде: лед был разбит; обе, разумеется, наплакались, по их обыкновению, обнявшись, и Лиза, по-видимому, успокоилась, хотя была очень мрачна. Вечер у Макара Ивановича она просидела, не говоря ни слова, но и не покидая комнаты. Она очень
слушала, что он говорил. С
того разу с скамейкой она стала к нему чрезвычайно и как-то робко почтительна, хотя все оставалась неразговорчивою.
— Скверно очень-с, — прошептал на этот раз уже с разозленным видом рябой. Между
тем Ламберт возвратился почти совсем бледный и что-то, оживленно жестикулируя, начал шептать рябому.
Тот между
тем приказал лакею поскорей подавать кофе; он
слушал брезгливо; ему, видимо, хотелось поскорее уйти. И однако, вся история была простым лишь школьничеством. Тришатов с чашкою кофе перешел с своего места ко мне и сел со мною рядом.
— Нет, не пойду.
Слушай, Ламберт, у меня есть «идея». Если не удастся и не женюсь,
то я уйду в идею; а у тебя нет идеи.
Я
слушал действительно с болезненным недоумением; сильно выступала прежняя версиловская складка, которую я не желал бы встретить в
тот вечер, после таких уже сказанных слов. Вдруг я воскликнул...
Впишу здесь, пожалуй, и собственное мое суждение, мелькнувшее у меня в уме, пока я тогда его
слушал: я подумал, что любил он маму более, так сказать, гуманною и общечеловеческою любовью, чем простою любовью, которою вообще любят женщин, и чуть только встретил женщину, которую полюбил этою простою любовью,
то тотчас же и не захотел этой любви — вероятнее всего с непривычки.
Они сидели друг против друга за
тем же столом, за которым мы с ним вчера пили вино за его «воскресение»; я мог вполне видеть их лица. Она была в простом черном платье, прекрасная и, по-видимому, спокойная, как всегда. Говорил он, а она с чрезвычайным и предупредительным вниманием его
слушала. Может быть, в ней и видна была некоторая робость. Он же был страшно возбужден. Я пришел уже к начатому разговору, а потому некоторое время ничего не понимал. Помню, она вдруг спросила...
— C'est ça. [Да, конечно (франц.).]
Тем лучше. Il semble qu'il est bête, ce gentilhomme. [Он, кажется, глуп, этот дворянин (франц.).] Cher enfant, ради Христа, не говори Анне Андреевне, что я здесь всего боюсь; я все здесь похвалил с первого шагу, и хозяина похвалил.
Послушай, ты знаешь историю о фон Зоне — помнишь?