Неточные совпадения
А ему плакать захотелось под ее шепот,
сердце его замирало в сладкой истоме; крепко прижавшись головой к ее груди, он стиснул ее руками,
говоря какие-то невнятные, себе самому неведомые слова…
— Этим не надо смущаться… — покровительственно
говорила Медынская. — Вы еще молоды, а образование доступно всем… Но есть люди, которым оно не только не нужно, а способно испортить их… Это люди с чистым
сердцем… доверчивые, искренние, как дети… и вы из этих людей… Ведь вы такой, да?
Он не рассуждал об этой загадке, вызывавшей в
сердце его тревожное чувство, — он не умел рассуждать; но стал чутко прислушиваться ко всему, что люди
говорили о жизни.
«И этот тоже про жизнь
говорит… и вот — грехи свои знает, а не плачется, не жалуется… Согрешил — подержу ответ… А та?..» — Он вспомнил о Медынской, и
сердце его сжалось тоской. «А та — кается… не поймешь у ней — нарочно она или в самом деле у нее
сердце болит…»
— Человек, который не знает, что он сделает завтра, — несчастный! — с грустью
говорила Люба. — Я — не знаю. И ты тоже… У меня
сердце никогда не бывает спокойно — все дрожит в нем какое-то желание…
Горький укор, ядовитое презрение выразились на лице старика. С шумом оттолкнув от стола свое кресло, он вскочил с него и, заложив руки за спину, мелкими шагами стал бегать по комнате, потряхивая головой и что-то
говоря про себя злым, свистящим шепотом… Любовь, бледная от волнения и обиды, чувствуя себя глупой и беспомощной пред ним, вслушивалась в его шепот, и
сердце ее трепетно билось.
— Нет, они не лишние, о нет! Они существуют для образца — для указания, чем я не должен быть. Собственно
говоря — место им в анатомических музеях, там, где хранятся всевозможные уроды, различные болезненные уклонения от гармоничного… В жизни, брат, ничего нет лишнего… в ней даже я нужен! Только те люди, у которых в груди на месте умершего
сердца — огромный нарыв мерзейшего самообожания, — только они — лишние… но и они нужны, хотя бы для того, чтобы я мог излить на них мою ненависть…
— А любопытный ты парень! — сказал ему Ежов дня через два после встречи. — И хоть тяжело
говоришь, но чувствуется в тебе большая дерзость
сердца! Кабы тебе немножко знания порядков жизни! Заговорил бы ты тогда… довольно громко, я думаю… да-а!
— Жил я, —
говорил Фома глухим голосом. — Смотрел… Нарвало у меня в
сердце. И вот — прорвался нарыв… Теперь я обессилел совсем! Точно вся кровь вытекла…
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где
сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
— Я иногда слишком уж от
сердца говорю, так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
— Нет,
сердце говорит, но вы подумайте: вы, мужчины, имеете виды на девушку, вы ездите в дом, вы сближаетесь, высматриваете, выжидаете, найдете ли вы то, что вы любите, и потом, когда вы убеждены, что любите, вы делаете предложение…
Она болезненно чувствовала прекрасную обособленность сына; грусть, любовь и стеснение наполняли ее, когда она прижимала мальчика к груди, где
сердце говорило другое, чем язык, привычно отражающий условные формы отношений и помышлений.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим
сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей
сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня
говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он мне счастья дать».
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго
сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он
говорил: дождусь ли дня?..» // И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей
сердце громче
говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два
сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
«Чтоб вас черт побрал всех, кто выдумал эти балы! —
говорил он в
сердцах.