Неточные совпадения
И вдруг — обыкновенно это случалось весной, когда все на земле
становится так обаятельно красиво и чем-то укоризненно ласковым веет на душу с ясного неба, — Игнат Гордеев как бы чувствовал, что он не хозяин
своего дела, а низкий раб его.
Наталью же беременность сделала еще более сосредоточенной и молчаливой; она глубже ушла в себя, поглощенная биением новой жизни под сердцем
своим. Но улыбка ее губ
стала яснее, и в глазах порой вспыхивало что-то новое, слабое и робкое, как первый проблеск утренней зари.
— А как же? — оживленно воскликнул Фома и, обратив к отцу
свое лицо,
стал торопливо говорить ему: — Вон в один город приехал разбойник Максимка и у одного там, богатого, двенадцать бочек деньгами насыпал… да разного серебра, да церковь ограбил… а одного человека саблей зарубил и с колокольни сбросил… он, человек-то, в набат бить начал…
Смолин, аккуратно вытиравший тряпкой пальцы, испачканные мелом, положил тряпку, не взглянув на Фому, окончил задачу и снова
стал вытирать руки, а Ежов, улыбаясь и подпрыгивая на ходу, отправился на
свое место.
Сидя в школе, Фома почувствовал себя свободнее и
стал сравнивать
своих товарищей с другими мальчиками. Вскоре он нашел, что оба они — самые лучшие в школе и первыми бросаются в глаза, так же резко, как эти две цифры 5 и 7, не стертые с черной классной доски. И Фоме
стало приятно оттого, что его товарищи лучше всех остальных мальчиков.
Дома Фому встретили торжественно: отец подарил мальчику тяжелую серебряную ложку с затейливым вензелем, а тетка — шарф
своего вязанья. Его ждали обедать, приготовили любимые им блюда и тотчас же, как только он разделся, усадили за стол и
стали спрашивать.
Уже ранее она объявила ему, что поедет с ним только до Казани, где у нее жила сестра замужем. Фоме не верилось, что она уйдет от него, и когда — за ночь до прибытия в Казань — она повторила
свои слова, он потемнел и
стал упрашивать ее не бросать его.
Но чем больше она говорила, — тем настойчивее и тверже
становился Фома в
своем желании не расставаться с ней.
Но люди так жизнь
свою устроили, что по Христову учению совсем им невозможно поступать, и
стал для нас Иисус Христос совсем лишний.
И, произнося раздельно и утвердительно слова
свои, старик Ананий четырежды стукнул пальцем по столу. Лицо его сияло злым торжеством, грудь высоко вздымалась, серебряные волосы бороды шевелились на ней. Фоме жутко
стало слушать его речи, в них звучала непоколебимая вера, и сила веры этой смущала Фому. Он уже забыл все то, что знал о старике и во что еще недавно верил как в правду.
Ухтищев, помахивая тросточкой,
стал насвистывать, поглядывая на
своего спутника.
Рыжая женщина задумчиво рассматривала ладонь руки Ухтищева, держа ее в
своих руках, а веселая девушка
стала грустной, наклонила низко голову и слушала песню, не шевелясь, как очарованная.
Всегда кипевший в делах, бойкий и умный, он одиноко шел по
своему пути, а она видела его одиночество, знала, как тяжело оно, и ее отношение к отцу
становилось теплее.
Это вырвалось у Фомы совершенно неожиданно для него; раньше он никогда не думал ничего подобного. Но теперь, сказав крестному эти слова, он вдруг понял, что, если б крестный взял у него имущество, — он
стал бы совершенно свободным человеком, мог бы идти, куда хочется, делать, что угодно… До этой минуты он был опутан чем-то, но не знал
своих пут, не умел сорвать их с себя, а теперь они сами спадают с него так легко и просто. В груди его вспыхнула тревожная и радостная надежда, он бессвязно бормотал...
Те, которые развратничали с удальством, хвастаясь
своей распущенностью, вызывали у Фомы стыдливое чувство, от которого он
становился робким и неловким.
Горький укор, ядовитое презрение выразились на лице старика. С шумом оттолкнув от стола
свое кресло, он вскочил с него и, заложив руки за спину, мелкими шагами
стал бегать по комнате, потряхивая головой и что-то говоря про себя злым, свистящим шепотом… Любовь, бледная от волнения и обиды, чувствуя себя глупой и беспомощной пред ним, вслушивалась в его шепот, и сердце ее трепетно билось.
— Нужда, девка! Нужда — сила, стальной прут в пружину гнет, а
сталь — упориста! Тарас? Поглядим! Человек ценен по сопротивлению
своему силе жизни, — ежели не она его, а он ее на
свой лад крутит, — мое ему почтение! Э-эх, стар я! А жизнь-то теперь куда как бойка
стала! Интересу в ней — с каждым годом все прибавляется, — все больше смаку в ней! Так бы и жил все, так бы все и действовал!..
При воспоминании о брате ей
стало еще обиднее, еще более жаль себя. Она написала Тарасу длинное ликующее письмо, в котором говорила о
своей любви к нему, о
своих надеждах на него, умоляя брата скорее приехать повидаться с отцом, она рисовала ему планы совместной жизни, уверяла Тараса, что отец — умница и может все понять, рассказывала об его одиночестве, восхищалась его жизнеспособностью и жаловалась на его отношение к ней.
Любовь написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со дня на день ждала ответа, пытаясь представить себе, каким должен быть он, этот таинственный брат? Раньше она думала о нем с тем благоговейным уважением, с каким верующие думают о подвижниках, людях праведной жизни, — теперь ей
стало боязно его, ибо он ценою тяжелых страданий, ценою молодости
своей, загубленной в ссылке, приобрел право суда над жизнью и людьми… Вот приедет он и спросит ее...
Вообще — мелкий производитель, лишенный технических знаний и капитала, —
стало быть, поставленный в невозможность улучшать
свое производство сообразно развитию техники, — такой производитель — несчастие страны, паразит ее торговли…
А Макар Бобров, директор купеческого банка,
стал подпевать приятным баском, отбивая такт пальцами на
своем огромном животе...
Смолин свистнул сквозь зубы и отошел в сторону. И купечество один за другим
стало расходиться по пароходу. Это еще более раздражило Фому: он хотел бы приковать их к месту
своими словами и — не находил в себе таких сильных слов.
Неточные совпадения
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости //
Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж тем // Разумный толк без пошлых тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью
своей.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе
своей // Карикатуры всех гостей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой // На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень //
Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял
свой пистолет.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В
свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
«Теперь сходитесь». // Хладнокровно, // Еще не целя, два врага // Походкой твердой, тихо, ровно // Четыре перешли шага, // Четыре смертные ступени. //
Свой пистолет тогда Евгений, // Не преставая наступать, //
Стал первый тихо подымать. // Вот пять шагов еще ступили, // И Ленский, жмуря левый глаз, //
Стал также целить — но как раз // Онегин выстрелил… Пробили // Часы урочные: поэт // Роняет молча пистолет.