Неточные совпадения
Он метался по Волге вверх и вниз, укрепляя и разбрасывая сети, которыми ловил золото: скупал по деревням хлеб, возил его
в Рыбинск на своих баржах; обманывал, иногда не замечал
этого,
порою — замечал, торжествуя, открыто смеялся над обманутыми и,
в безумии жажды денег, возвышался до поэзии.
Порой он вставал и молча крестился, низко кланяясь иконам, потом опять садился за стол, пил водку, не опьянявшую его
в эти часы, дремал, и — так провел весь вечер, и всю ночь, и утро до полудня…
Порой эти видения возбуждали
в нем прилив мощной энергии и как бы опьяняли его — он вставал и, расправляя плечи, полной грудью, пил душистый воздух; но иногда те же видения навевали на него грустное чувство — ему хотелось плакать, было стыдно слез, он сдерживался и все-таки тихо плакал.
Медынская показалась менее красивой и более доступной; ему стало жаль ее, и все-таки он злорадно подумал: «Противно ей, должно быть, когда он ее целует…» И за всем
этим он
порою ощущал
в себе какую-то бездонную, томительную пустоту, которой не заполняли ни впечатления истекшего дня, ни воспоминания о давних; и биржа, и дела, и думы о Медынской — все поглощалось
этой пустотой…
Но красота и
эта хрупкость тонкого и гибкого тела ее возбуждали
в нем страх изломать, изувечить ее, а спокойный, ласковый голос и ясный, но как бы подстерегающий взгляд охлаждал его
порывы: ему казалось, что она смотрит прямо
в душу и понимает все думы…
— Я! — уверенно сказал Щуров. — И всякий умный человек… Яшка понимает… Деньги?
Это, парень, много! Ты разложи их пред собой и подумай — что они содержат
в себе? Тогда поймешь, что все
это — сила человеческая, все
это — ум людской… Тысячи людей
в деньги твои жизнь вложили. А ты можешь все их, деньги-то,
в печь бросить и смотри, как они гореть будут… И будешь ты
в ту
пору владыкой себя считать…
— Видал, как же! Так
это он? Мышонок!.. И
в ту
пору видно уже было, что выйдет из него — непутевое… Надо бы мне тогда заняться им… может, человеком стал бы…
В дешевых трактирах около него вились ястребами парикмахеры, маркеры, какие-то чиновники, певчие; среди
этих людей он чувствовал себя лучше, свободнее, — они были менее развратны, проще понимались им,
порою они проявляли здоровые, сильные чувства, и всегда
в них было больше чего-то человеческого.
Порой ему казалось, что он сходит с ума от пьянства, — вот почему лезет ему
в голову
это страшное. Усилием воли он гасил
эту картину, но, лишь только оставался один и был не очень пьян, — снова наполнялся бредом, вновь изнемогал под тяжестью его. Желание свободы все росло и крепло
в нем. Но вырваться из пут своего богатства он не мог.
Его отыскивали
в трактирах, расспрашивали его о том, как и что нужно делать; он говорил им,
порой совсем не понимая, так
это нужно делать или иначе, замечал их скрытое пренебрежение к нему и почти всегда видел, что они делают дело не так, как он приказал, а иначе и лучше.
— Я, брат, сам
порой не верю
в это, но факт — есть нечто такое, от чего сомнение отскакивает, как резиновый мяч от железа…
В глуши что делать
в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
— Это тесть! — проговорил пан Данило, разглядывая его из-за куста. — Зачем и куда ему идти
в эту пору? Стецько! не зевай, смотри в оба глаза, куда возьмет дорогу пан отец. — Человек в красном жупане сошел на самый берег и поворотил к выдавшемуся мысу. — А! вот куда! — сказал пан Данило. — Что, Стецько, ведь он как раз потащился к колдуну в дупло.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла
пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей //
Пора мне сделаться умней, //
В делах и
в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
Но ошибался он: Евгений // Спал
в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и видит, что
пора // Давно уж ехать со двора.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила вся губерния, и с
этих пор стал держаться более коричневых и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной
в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…