— Всякому хочется жить чисто, весело… ей тоже… А ты ей:
я тебя люблю, стало быть, живи со мной и терпи во всём недостаток… Думаешь, так и следует?
Неточные совпадения
—
Я её упреждал, — перестань, стерво! Говорил — убью! Прощал ей… сколько разов прощал… Не вникла… Ну и вот!.. Пашка-то… сирота теперь… Дедушка… Погляди за ним…
Тебя вот бог
любит…
— Не моги так говорить!
Я не
люблю этих твоих речей.
Я тебя обижаю, не
ты меня!.. Но
я это не потому, что злой, а потому, что — ослаб. Вот, однажды, переедем на другую улицу, и начнётся всё другое… окна, двери… всё! Окна на улицу будут. Вырежем из бумаги сапог и на стёкла наклеим. Вывеска! И повалит к нам нар-род! За-акипит дело!.. Э-эх
ты! Дуй, бей, — давай углей! Шибко живём, деньги куём!
—
Я первый раз в жизни вижу, как люди
любят друг друга… И
тебя, Павел, сегодня оценил по душе, — как следует!.. Сижу здесь… и прямо говорю — завидую… А насчёт… всего прочего…
я вот что скажу: не
люблю я чуваш и мордву, противны они
мне! Глаза у них — в гною. Но
я в одной реке с ними купаюсь, ту же самую воду пью, что и они. Неужто из-за них отказаться
мне от реки?
Я верю — бог её очищает…
— Не стоял. Захотел бы
ты — его не было бы… Не намекала
я тебе, не говорила разве, что могу всегда прогнать его?
Ты молчал да посмеивался, —
ты ведь никогда по-человечески не
любил меня…
Ты сам, по своей воле, делил
меня с ним пополам…
— Когда
ты смотришь на
меня сердито… чистенький мой… чувствую
я паскудную жизнь свою и за то
люблю тебя… за гордость
люблю…
— Знаю ведь
я — красотой моей
ты доволен, а сердцем
меня не
любишь и осуждаешь
меня… Не можешь жизнь мою простить
мне… и старика…
Я в
тебе не добродетель
люблю — гордость
люблю… молодость твою, голову кудрявую, руки сильные, глаза твои строгие… укоры твои — как ножи в сердце
мне… зато
я тебе буду… по гроб благодарна… ноги поцелую, — на!
— На слова твои
мне сказать нечего… — горячо говорил он. — Одно скажу — нас не жаль никому… ну, и нам жалеть некого!.. Хорошо говорила
ты… Хорошая
ты моя…
люблю тебя… ну не знаю как! Не словами это можно сказать…
— Али
я не хороша? Али тело у
меня не красивое?.. Каждой жилочкой
люблю тебя, всей моей кровью
люблю, — режь
меня — смеяться буду…
— А ведь с той поры, как
я старого чёрта удушил,
ты меня крепче
любить стала…
— И не
люблю, — сказал Илья твёрдо. — Кого
любить? за что? Какие
мне дары людьми подарены?.. Каждый за своим куском хлеба хочет на чужой шее доехать, а туда же говорят:
люби меня, уважай
меня! Нашли дурака! Уважь
меня —
я тебя тоже уважу. Подай
мне мою долю,
я, может,
тебя полюблю тогда! Все одинаково жрать хотят…
— Значит,
ты их не
любишь, если не ловил… А
я ловил, даже за это из корпуса был исключён… И теперь стал бы ловить, но не хочу компрометироваться в глазах начальства. Потому что хотя любовь к певчим птицам — и благородная страсть, но ловля их — забава, недостойная солидного человека… Будучи на твоём месте,
я бы ловил чижиков — непременно! Весёлая птичка… Это именно про чижа сказано: птичка божия…
— Говорит —
ты меня не
любишь? И щиплет…
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
«Друг мой, — сказал бы я ей, —
я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы ты меня уважала, — вот!» Так ли, так ли я говорю?..
— У тебя молодые, крепкие силы, и ты любишь ясно, покойно, а я… но ты знаешь, как
я тебя люблю! — сказал он, сползая на пол и целуя ее руки.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!