Неточные совпадения
Старик говорил о боге с
такой радостью
и верой в его справедливость, точно
знал все мысли бога
и проник во все его намерения.
— А ты этого не замечай себе, Илюша! — посоветовал дед, беспокойно мигая глазами. — Ты
так гляди, будто не твоё дело. Неправду разбирать — богу принадлежит, не нам! Мы не можем. А он всему меру
знает!.. Я вот, видишь, жил-жил, глядел-глядел, — столько неправды видел — сосчитать невозможно! А правды не видал!.. Восьмой десяток мне пошёл однако…
И не может того быть, чтобы за
такое большое время не было правды около меня на земле-то… А я не видал… не
знаю её!..
— Ну-у! — недоверчиво сказал Илья. — Тут чего знать-то? Коли с одного сорок,
так и с другого сорок: вот
и правда!..
У Ильи сжалось сердце от неприятного предчувствия. Желание уйти из этого дома, где он всё
знал и ко всему привык, вдруг исчезло, комната, которую он не любил, теперь показалась ему
такой чистой, светлой. Сидя на кровати, он смотрел в пол,
и ему не хотелось одеваться… Пришёл Яков, хмурый
и нечёсаный, склонил голову к левому плечу
и, вскользь взглянув на товарища, сказал...
— Вот я
и не
знаю! — покорно говорил Яков. — Я бы
и умер… Страшно… а всё-таки — любопытно…
Он махнул рукой, отвернулся от товарища
и замер неподвижно, крепко упираясь руками в сиденье стула
и опустив голову на грудь. Илья отошёл от него, сел на кровать в
такой же позе, как Яков,
и молчал, не
зная, что сказать в утешение другу.
Он много
знал таких случаев,
и ему легко было забрызгивать людей желчью
и грязью воспоминаний.
Илья чувствовал смутное удовольствие, видя весёлого
и бойкого Пашку унылым
и озабоченным. Ему хотелось
узнать, что
так изменило Павла,
и он, усиленно подливая пива в стакан ему, выспрашивал...
— Он
знает… — молвил Пашка, нахмурился
и продолжал, обращаясь к Илье. — Понимаешь — всё хорошо, радостно…
и вдруг это вспомнишь…
так и резнёт по сердцу!..
— Жаль! — спокойно кинула женщина, отвернулась от Ильи
и заговорила, обращаясь к Вере: —
Знаешь, — была я вчера у всенощной в девичьем монастыре
и такую там клирошанку видела — ах! Чудная девочка… Стояла я
и всё смотрела на неё,
и думала: «Отчего она ушла в монастырь?» Жалко было мне её…
— Сто? — быстро спросил Илья.
И тут он открыл, что уже давно в глубине его души жила надежда получить с дяди не сто рублей, а много больше. Ему стало обидно
и на себя за свою надежду — нехорошую надежду, он
знал это, —
и на дядю за то, что он
так мало даёт ему. Он встал со стула, выпрямился
и твёрдо, со злобой сказал дяде...
И философ сделал
такую гримасу, точно обжёгся чем-то горячим. Лунёв смотрел на товарища как на чудака, как на юродивого. Порою Яков казался ему слепым
и всегда — несчастным, негодным для жизни. В доме говорили, —
и вся улица
знала это, — что Петруха Филимонов хочет венчаться со своей любовницей, содержавшей в городе один из дорогих домов терпимости, но Яков относился к этому с полным равнодушием.
И, когда Лунёв спросил его, скоро ли свадьба, Яков тоже спросил...
—
Знаю! Всяк себя чем-нибудь украшает, но это — маска! Вижу я — дядюшка мой с богом торговаться хочет, как приказчик на отчёте с хозяином. Твой папаша хоругви в церковь пожертвовал, — заключаю я из этого, что он или объегорил кого-нибудь, или собирается объегорить…
И все
так, куда ни взгляни… На тебе грош, а ты мне пятак положь…
Так и все морочат глаза друг другу да оправданья себе друг у друга ищут. А по-моему — согрешил вольно или невольно, ну
и — подставляй шею…
— Вы все
знаете Петрушку Филимонова,
знаете, что это первый мошенник в улице… А кто скажет худо про его сына? Ну, вот вам сын — избитый лежит, может, на всю жизнь изувеченный, — а отцу его за это ничего не будет. Я же один раз ударил Петрушку —
и меня осудят… Хорошо это? По правде это будет?
И так во всём — одному дана полная воля, а другой не посмей бровью шевелить…
— Кто тебя
знает, как взглянешь? Болезнь поганая… Вторую неделю здесь торчу…
Такая тоска,
такая мука!.. Ночью — словно на углях жаришься… Время тянется, как волос по молоку…
И как будто в трясину тебя засасывает,
и некого крикнуть на помочь…
— Никто не нарушает
так порядка
и благообразия, как извозчик, — рассуждал он. — Это
такие нахальные скоты! Пешеходу всегда можно внушить уважение к порядку на улице, стоит только полицеймейстеру напечатать правило: «Идущие вниз по улице должны держаться правой стороны, идущие вверх — левой»,
и тотчас же движению по улицам будет придана дисциплина. Но извозчика не проймёшь никакими правилами, извозчик это — это чёрт
знает что
такое!
И все
так говорили, хотя
знали — не тронул я её,
и как она была девкой,
так и… издохла…
Несколько дней Лунёв обсуждал с Татьяной Власьевной подробности затеянного предприятия. Она всё
знала и обо всём говорила с
такой уверенностью, как будто всю жизнь вела торговлю галантерейным товаром. Илья с улыбкой слушал её, молчал
и удивлялся. Ему хотелось скорее начать дело,
и он соглашался на все предложения Автономовой, не вникая в них.
— Спасибо, брат! Из ямы тащишь… Только… вот что: мастерскую я не хочу, — ну их к чёрту, мастерские!
Знаю я их… Ты денег — дай, а я Верку возьму
и уеду отсюда.
Так и тебе легче — меньше денег возьму, —
и мне удобнее. Уеду куда-нибудь
и поступлю сам в мастерскую…
— А — верно, — похож ты на козла:
такой же сухопарый.
Знаешь — ты на сапожника Перфишку похож, — право!
Так ты завтра приходи
и возьми денег на первое время, пока без места будешь… А я — к Якову схожу теперь… Ты как с Яковом-то?
— Ты думаешь — муж! —
так этого достаточно для женщины? Муж может очень не нравиться, если даже любишь его.
И потом — он ведь тоже никогда не стесняется изменить жене, только бы нашёлся подходящий сюжет…
И женщине тоже скучно всю жизнь помнить одно — муж, муж, муж! Пошалить с другим мужчиной — забавно:
узнаёшь, какие мужчины бывают
и какая между ними разница. Ведь
и квас разный: просто квас, баварский квас, можжевеловый, клюковный…
И это даже глупо всегда пить просто квас…
— Ну-ну,
и настряпала сегодня Танюша!
Такие пельмени, — есть жалко
и совестно, как совестно было бы живых соловьёв есть… Я, брат, даже тебе тарелку оставил. Снимай с шеи магазин, садись, ешь
и —
знай наших!
— Не могу! Я, брат,
так себя чувствую, как будто у меня дома жар-птица, — а клетка-то для неё слаба. Целые дни одна она там сидит…
и кто её
знает, о чём думает? Житьё ей серое наступило… я это очень хорошо понимаю… Если б ребёнок был…
— Ездил я, братец, в деревню недавно, — слышал?
И я тебе скажу: девочки там —
такие — фью!
Знаешь, — дочери природы эдакие… ядрёные,
знаешь, не уколупнёшь её, шельму…
И всё это дёшево, чёрт меня побери! Скляницу наливки, фунт пряников,
и — твоя!
Он
знал, что многие торговцы, а может быть,
и все, живут именно
так.
«А как она сначала-то обрывала меня?» — с улыбкой вспомнил он
и крепко задумался, почему она, не
зная его, ни слова не сказав с ним по душе, начала относиться к нему
так гордо, сердито?
Лунёв стиснул его горячую руку
и молча уставился в лицо ему, не
зная, что сказать товарищу на прощанье. А сказать что-то
такое хотелось,
так хотелось, что даже сердце щемило от этого желания.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не
знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его
так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем
таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я
знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.