Илья слушал спор, песню, хохот, но всё это падало куда-то мимо него и не будило в нём мысли. Пред ним во тьме плавало худое, горбоносое лицо помощника частного пристава, на лице этом блестели злые глаза и двигались рыжие усы. Он смотрел на это лицо и всё крепче стискивал зубы. Но песня за стеной росла, певцы воодушевлялись, их
голоса звучали смелее и громче, жалобные звуки нашли дорогу в грудь Ильи и коснулись там ледяного кома злобы и обиды.
Неточные совпадения
Мальчику было холодно и страшно. Душила сырость, — была суббота, пол только что вымыли, от него пахло гнилью. Ему хотелось попросить, чтобы дядя скорее лёг под стол, рядом с ним, но тяжёлое, нехорошее чувство мешало ему говорить с дядей. Воображение рисовало сутулую фигуру деда Еремея с его белой бородой, в памяти
звучал ласковый скрипучий
голос...
К ней часто приходила Матица, принося с собой булки, чай, сахар, а однажды она даже подарила Маше голубое платье. Маша вела себя с этой женщиной, как взрослый человек и хозяйка дома; ставила маленький жестяной самовар, и, попивая горячий, вкусный чай, они говорили о разных делах и ругали Перфишку. Матица ругалась с увлечением, Маша вторила ей тонким
голосом, но — без злобы, только из вежливости. Во всём, что она говорила про отца,
звучало снисхождение к нему.
— А вы пейте из ручья, — тихо
прозвучал голос Веры.
— Ох, батюшки… —
прозвучал в воздухе её испуганный
голос. Все притихли. Илья смотрел на старуху и вспоминал Олимпиаду…
Он закрыл глаза и лежал неподвижно, а в ушах его
звучал дряблый
голос старика...
Теперь следователь спрашивал скучным
голосом, не торопясь и, видимо, не ожидая услышать что-либо интересное; а Илья, отвечая, всё ждал вопроса, подобного вопросу о времени. Каждое слово, произносимое им,
звучало в груди его, как в пустоте, и как будто задевало там туго натянутую струну. Но следователь уже не задавал ему коварных вопросов.
Голос у Якова стал слаб и
звучал, как скрип пилы, режущей дерево. Читая, он поднимал левую руку кверху, как бы приглашая больных в палате слушать зловещие пророчества Исайи. Большие мечтательные глаза придавали жёлтому лицу его что-то страшное. Увидав Илью, он бросал книгу и с беспокойством спрашивал товарища всегда об одном...
Он невольно вспомнил Олимпиаду, её густой
голос, спокойные жесты, её горячие слова, в которых
звучала сила, трогавшая за сердце.
— Да… да… нет, — тускло
звучал её
голос в ушах Ильи.
Горячий вихрь охватил Илью. Любо ему было стоять против толстенького человечка с мокрыми губами на бритом лице и видеть, как он сердится. Сознание, что Автономовы сконфужены пред гостями, глубоко радовало его. Он становился всё спокойнее, стремление идти вразрез с этими людьми, говорить им дерзкие слова, злить их до бешенства, — это стремление расправлялось в нём, как стальная пружина, и поднимало его на какую-то приятно страшную высоту. Всё спокойнее и твёрже
звучал его
голос.
Щеки и уши рдели у нее от волнения; иногда на свежем лице ее вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала далекую будущую пору жизни, и вдруг опять потухал этот мгновенный луч, опять
голос звучал свежо и серебристо.
— Смотри же, для тебя на эту минуту я уменьшаю сиянье моего ореола, и мой
голос звучит тебе на эту минуту без очаровательности, которую я всегда даю ему; на минуту я для тебя перестаю быть царицею. Ты видела, ты слышала? Ты узнала? Довольно, я опять царица, и уже навсегда царица.
Время согнуло ее пополам, черные когда-то глаза были тусклы и слезились. Ее сухой
голос звучал странно, он хрустел, точно старуха говорила костями.
Неточные совпадения
Голос ее стал звонок, как металл; торжество и радость
звучали в нем и крепили его.
Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой искрой в глазах, которая тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается до сердца, с мягким и свежим
голосом, который
звучит как металлическая струна.
Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия — все
звучало, не в песне, а в ее
голосе.
— Нет, нет! — отнекивалась она фальшиво-развязным
голосом, в котором, однако,
звучала как будто в самом деле скука.
Что ж за дело, что не на всякий взгляд ее он отвечает понятным взглядом, что не то
звучит иногда в его
голосе, что ей как будто уже
звучало однажды, не то во сне, не то наяву… Это воображение, нервы: что слушать их и мудрить?