Неточные совпадения
Крик его, как плетью, ударил толпу. Она глухо заворчала и отхлынула прочь. Кузнец поднялся
на ноги, шагнул к мёртвой жене, но круто повернулся назад и — огромный, прямой — ушёл в кузню.
Все видели, что, войдя туда, он сел
на наковальню, схватил руками голову, точно она вдруг нестерпимо заболела у него, и начал качаться вперёд и назад. Илье стало жалко кузнеца; он ушёл прочь от кузницы и, как во сне, стал ходить по двору от
одной кучки людей к другой, слушая говор, но ничего не понимая.
Вскоре
все ребятишки тоже собрались в тесную кучку у входа в подвал. Зябко кутаясь в свои одёжки, они сидели
на ступенях лестницы и, подавленные жутким любопытством, слушали рассказ Савёлова сына. Лицо у Пашки осунулось, а его лукавые глаза глядели
на всех беспокойно и растерянно. Но он чувствовал себя героем: никогда ещё люди не обращали
на него столько внимания, как сегодня. Рассказывая в десятый раз
одно и то же, он говорил как бы нехотя, равнодушно...
—
На небо, — добавила Маша и, прижавшись к Якову, взглянула
на небо. Там уже загорались звёзды;
одна из них — большая, яркая и немерцающая — была ближе
всех к земле и смотрела
на неё холодным, неподвижным оком. За Машей подняли головы кверху и трое мальчиков. Пашка взглянул и тотчас же убежал куда-то. Илья смотрел долго, пристально, со страхом в глазах, а большие глаза Якова блуждали в синеве небес, точно он искал там чего-то.
Пашка стоял рядом с ним, засунув
одну руку в карман драных штанов, а другую
всё пытался выдернуть из руки сапожника, искоса, угрюмо поглядывая
на него. Кто-то посоветовал сапожнику выпороть Пашку, но Перфишка серьёзно возразил...
Илья тоже привык к этим отношениям, да и
все на дворе как-то не замечали их. Порой Илья и сам, по поручению товарища, крал что-нибудь из кухни или буфета и тащил в подвал к сапожнику. Ему нравилась смуглая и тонкая девочка, такая же сирота, как сам он, а особенно нравилось, что она умеет жить
одна и
всё делает, как большая. Он любил видеть, как она смеётся, и постоянно старался смешить Машу. А когда это не удавалось ему — Илья сердился и дразнил девочку...
Войдя наверх, Илья остановился у двери большой комнаты, среди неё, под тяжёлой лампой, опускавшейся с потолка, стоял круглый стол с огромным самоваром
на нём. Вокруг стола сидел хозяин с женой и дочерями, —
все три девочки были
на голову ниже
одна другой, волосы у
всех рыжие, и белая кожа
на их длинных лицах была густо усеяна веснушками. Когда Илья вошёл, они плотно придвинулись
одна к другой и со страхом уставились
на него тремя парами голубых глаз.
Когда Илья, с узлом
на спине, вышел из крепких ворот купеческого дома, ему показалось, что он идёт из серой, пустой страны, о которой он читал в
одной книжке, — там не было ни людей, ни деревьев, только
одни камни, а среди камней жил добрый волшебник, ласково указывавший дорогу
всем, кто попадал в эту страну.
— Я лучше к тебе приду с тетрадкой… А то у меня
всё длинные… и пора мне идти! Потом — плохо я помню…
Всё концы да начала вертятся
на языке… Вот, есть такие стихи — будто я иду по лесу ночью и заплутался, устал… ну, — страшно…
один я… ну, вот, я ищу выхода и жалуюсь...
Каждый день Илья слышал что-нибудь новое по этому делу:
весь город был заинтересован дерзким убийством, о нём говорили всюду — в трактирах,
на улицах. Но Лунёва почти не интересовали эти разговоры: мысль об опасности отвалилась от его сердца, как корка от язвы, и
на месте её он ощущал только какую-то неловкость. Он думал лишь об
одном: как теперь будет жить?
И философ сделал такую гримасу, точно обжёгся чем-то горячим. Лунёв смотрел
на товарища как
на чудака, как
на юродивого. Порою Яков казался ему слепым и всегда — несчастным, негодным для жизни. В доме говорили, — и
вся улица знала это, — что Петруха Филимонов хочет венчаться со своей любовницей, содержавшей в городе
один из дорогих домов терпимости, но Яков относился к этому с полным равнодушием. И, когда Лунёв спросил его, скоро ли свадьба, Яков тоже спросил...
Горбун взглянул
на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая — как
всё это ловко и незаметно подбирается в жизни
одно к другому, точно нитки в сети. Окружают человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот — думал он уйти из этого дома, чтобы жить
одному, — и сейчас же находится удобный случай. Он с испугом и пристально взглянул
на дядю, но в это время раздался стук в дверь, и Терентий вскочил с места.
— Вы
все знаете Петрушку Филимонова, знаете, что это первый мошенник в улице… А кто скажет худо про его сына? Ну, вот вам сын — избитый лежит, может,
на всю жизнь изувеченный, — а отцу его за это ничего не будет. Я же
один раз ударил Петрушку — и меня осудят… Хорошо это? По правде это будет? И так во
всём —
одному дана полная воля, а другой не посмей бровью шевелить…
И, вздыхая от зависти, он
всё сильнее мечтал о времени, когда откроет свою лавочку, у него будет маленькая, чистая комната, он заведёт себе птиц и будет жить
один, тихо, спокойно, как во сне… За стеной Татьяна Власьевна рассказывала мужу, что она купила
на базаре, сколько истратила и сколько сберегла, а её муж глухо посмеивался и хвалил её...
Он вынес из больницы что-то по-новому тяжёлое, мрачный образ этого человека глубоко врезался в память. Увеличилось ещё
одним количество людей, обиженных жизнью. Он хорошо запомнил слова сторожа и переворачивал их
на все лады, стараясь понять их смысл. Они мешали ему, возмущая глубину его души, где хранил он свою веру в справедливость бога.
Вечерний сумрак окутал поле; лес вдали стал плотно чёрен, как гора. Летучая мышь маленьким тёмным пятном бесшумно мелькала в воздухе, и точно это она сеяла тьму. Далеко
на реке был слышен стук колёс парохода по воде; казалось, что где-то далеко летит огромная птица и это её широкие крылья бьют воздух могучими взмахами. Лунёв припомнил
всех людей, которые ему мешали жить, и
всех их, без пощады, наказал. От этого ему стало ещё приятнее… И
один среди поля, отовсюду стиснутый тьмою, он тихо запел…
У него в голове шумело, точно там ручьи текли. Неподвижно, сцепивши крепко пальцы рук, он стоял за прилавком и смотрел
на неё так, точно в ней
одной видел
всё зло,
всю тяжесть своей жизни.
Тяжело, огромными клубами они лезли
одно на другое,
всё выше и выше, постоянно меняя формы, то похожие
на дым пожара, то — как горы или как мутные волны реки.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.