Неточные совпадения
Над их головами, над решеткой сада сверкает
в воздухе тонкая, как шпага, струя фонтана, их враждебно окружает большая толпа людей, которым надо ехать по
делам во
все концы огромного города, и
все эти приказчики, мастеровые, мелкие торговцы, швеи сердито и громко порицают забастовавших.
— «Хорошо, сын мой! Так и надо:
всё надо делать с верой
в благостный исход и
в бога, который помогает, молитвами мадонны, добрым
делам. Я прошу тебя, сын, если это случится, если сойдутся люди — приди ко мне на могилу и скажи: отец — сделано! Чтобы я знал!»
— Мы и те, что шли с другой стороны, встретились
в горе через тринадцать недель после смерти отца — это был безумный
день, синьор! О, когда мы услыхали там, под землею, во тьме, шум другой работы, шум идущих встречу нам под землею — вы поймите, синьор, — под огромною тяжестью земли, которая могла бы раздавить нас, маленьких,
всех сразу!
— Много
дней слышали мы эти звуки, такие гулкие, с каждым
днем они становились
всё понятнее, яснее, и нами овладевало радостное бешенство победителей — мы работали, как злые духи, как бесплотные, не ощущая усталости, не требуя указаний, — это было хорошо, как танец
в солнечный
день, честное слово! И
все мы стали так милы и добры, как дети. Ах, если бы вы знали, как сильно, как нестерпимо страстно желание встретить человека во тьме, под землей, куда ты, точно крот, врывался долгие месяцы!
— О, синьоры, синьоры! — сквозь смех, задыхаясь, говорил он, — на утро
дня свадьбы у нас было
всё, что нужно для дома, — статуя мадонны, посуда, белье, мебель —
всё, клянусь вам! Ида плакала и смеялась, я тоже, и
все смеялись — нехорошо плакать
в день свадьбы, и
все наши смеялись над нами!..
— И была свадьба — э! Удивительный
день!
Вся коммуна смотрела на нас, и
все пришли
в наш хлев, который вдруг стал богатым домом… У нас было
всё: вино, и фрукты, и мясо, и хлеб, и
все ели, и
всем было весело… Потому что, синьоры, нет лучше веселья, как творить добро людям, поверьте мне, ничего нет красивее и веселее, чем это!
«Вот, — говорил он, строго и хорошо, — вот люди, которые работали на
всех вас, и вы позаботились о них, чтобы им стало легко
в этот
день, лучший
день их жизни.
Впечатление такое, точно люди пережили свои несчастия, вчерашний
день был последним
днем тяжелой,
всем надоевшей жизни, а сегодня
все проснулись ясными, как дети, с твердой, веселой верою
в себя —
в непобедимость своей воли, пред которой
всё должно склониться, и вот теперь дружно и уверенно идут к будущему.
Их встречи были полны отчаяния и тоски, после каждого свидания с нею он чувствовал себя разбитым и бессильным, она —
в слезах шла исповедоваться, а он знал это, и ему казалось, что черная стена людей
в тонзурах становится
всё выше, несокрушимее с каждым
днем, растет и разъединяет их насмерть.
— Это продолжалось почти два года, и вот девушка заболела; он бросил работу, перестал заниматься
делами организации, наделал долгов и, избегая встреч с товарищами, ходил около ее квартиры или сидел у постели ее, наблюдая, как она сгорает, становясь с каждым
днем всё прозрачнее, и как
всё ярче пылает
в глазах ее огонь болезни.
Не ожидая помощи, изнуренные трудами и голодом, с каждым
днем теряя надежды, люди
в страхе смотрели на эту луну, острые зубья гор, черные пасти ущелий и на шумный лагерь врагов —
всё напоминало им о смерти, и ни одна звезда не блестела утешительно ля них.
— Полсотни лет тому назад, синьор, — говорит старик,
в тон шороху волн и звону цикад, — был однажды вот такой же веселый и звучный
день, когда
всё смеется и поет. Моему отцу было сорок, мне — шестнадцать, и я был влюблен, это — неизбежно
в шестнадцать лет и при хорошем солнце.
— Но пока я выбирал якорь, отец получил удар веслом
в грудь — вырвало весла из рук у него — он свалился на
дно без памяти. Мне некогда было помочь ему, каждую секунду нас могло опрокинуть. Сначала —
всё делается быстро: когда я сел на весла — мы уже неслись куда-то, окруженные водной пылью, ветер срывал верхушки волн и кропил нас, точно священник, только с лучшим усердием и совсем не для того, чтобы смыть наши грехи.
Еще много спорили, но
в конце концов остановились на этом, и Джузеппе Чиротта был очень доволен, что отделался так дешево, да и
всех удовлетворило это:
дело не дошло ни до суда, ни до ножа, а решилось
в своем кругу.
— Бесправные, под страхом лишиться свободы и жизни, они сделали грандиозное
дело — ведь это благодаря им вспыхнул к жизни
весь восток! [Имеется
в виду революция 1905–1907 годов
в России и ее влияние на развитие освободительного движения среди восточных народов.]
В проходе между столами лежит маленький кружевной платок. Конечно, его потеряла дама, и она божественно красива — иначе не может быть, иначе нельзя думать
в этот тихий
день, полный знойного лиризма,
день, когда
всё будничное и скучное становится невидимым, точно исчезает от солнца, стыдясь само себя.
Почти
все дни она проводила с ним, стараясь всячески возбудить
в нем оживление, вызвать смех, подсовывала ему игрушки, — он складывал их, одну на другую, строя какие-то пирамиды, и лишь очень редко улыбался насильственной улыбкой, обычно же смотрел на сестру, как на
всё, — невеселым взглядом больших глаз, как бы ослепленных чем-то; этот взгляд раздражал ее.
Он отмалчивался, опуская свои большие глаза
в землю. Сестра оделась
в черное, свела брови
в одну линию и, встречая брата, стискивала зубы так, что скулы ее выдвигались острыми углами, а он старался не попадаться на глаза ей и
всё составлял какие-то чертежи, одинокий, молчаливый. Так он жил вплоть до совершеннолетия, а с этого
дня между ними началась открытая борьба, которой они отдали
всю жизнь — борьба, связавшая их крепкими звеньями взаимных оскорблений и обид.
Вот он висит на краю розовато-серой скалы, спустив бронзовые ноги; черные, большие, как сливы, глаза его утонули
в прозрачной зеленоватой воде; сквозь ее жидкое стекло они видят удивительный мир, лучший, чем
все сказки: видят золотисто-рыжие водоросли на
дне морском, среди камней, покрытых коврами; из леса водорослей выплывают разноцветные «виолы» — живые цветы моря, — точно пьяный, выходит «перкия», с тупыми глазами, разрисованным носом и голубым пятном на животе, мелькает золотая «сарпа», полосатые дерзкие «каньи»; снуют, как веселые черти, черные «гваррачины»; как серебряные блюда, блестят «спаральони», «окьяты» и другие красавицы-рыбы — им нет числа! —
все они хитрые и, прежде чем схватить червяка на крючке глубоко
в круглый рот, ловко ощипывают его маленькими зубами, — умные рыбы!..
Он стоит, точно поддерживая тяжесть, чуть согнув спину, широко расставив ноги, а вокруг него
всё веселей играет юный
день, ярче блестит зелень виноградников, громче щебечут вьюрки и чижи,
в зарослях ежевики, ломоноса,
в кустах молочая бьют перепела, где-то свистит черный дрозд, щеголеватый и беззаботный, как неаполитанец.
Чекко спрятал
в карман этот кусок бумаги, но он лег ему на сердце камнем и с каждым
днем всё становился тяжелей. Не однажды он хотел показать письмо священнику, но долгий опыт жизни убедил его, что люди справедливо говорят: «Может быть, поп и говорит богу правду про людей, но людям правду — никогда».
Нина стала говорить со своей матерью не так, как заслуживала Нунча; и вот однажды,
в день святого Якова, на празднике нашего квартала, когда
все люди веселились от души, а Нунча уже великолепно станцевала тарантеллу, — дочь заметила ей при
всех...
Если смотреть на остров издали, с моря, он должен казаться подобным богатому храму
в праздничный
день:
весь чисто вымыт, щедро убран яркими цветами, всюду сверкают крупные капли дождя — топазами на желтоватом молодом листе винограда, аметистами на гроздьях глициний, рубинами на кумаче герани, и точно изумруды всюду на траве,
в густой зелени кустарника, на листве деревьев.
Он водил дружбу с попами, с карабинерами, полицией; остальные люди видели его только
в дни горькой своей нужды, когда он мог делать с ними
всё, что хотел.
Его
всё занимает: цветы, густыми ручьями текущие по доброй земле, ящерицы среди лиловатых камней, птицы
в чеканной листве олив,
в малахитовом кружеве виноградника, рыбы
в темных садах на
дне моря и форестьеры на узких, запутанных улицах города: толстый немец, с расковырянным шпагою лицом, англичанин, всегда напоминающий актера, который привык играть роль мизантропа, американец, которому упрямо, но безуспешно хочется быть похожим на англичанина, и неподражаемый француз, шумный, как погремушка.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, //
В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.