Неточные совпадения
Встречаясь друг с другом, говорили о фабрике, о машинах, ругали мастеров, — говорили
и думали только о том, что связано с
работой.
Он умер утром, в те минуты, когда гудок звал на
работу. В гробу лежал с открытым ртом, но брови у него были сердито нахмурены. Хоронили его жена, сын, собака, старый пьяница
и вор Данила Весовщиков, прогнанный с фабрики,
и несколько слободских нищих. Жена плакала тихо
и немного, Павел — не плакал. Слобожане, встречая на улице гроб, останавливались
и, крестясь, говорили друг другу...
Утром он молча пил чай
и уходил на
работу, в полдень являлся обедать, за столом перекидывались незначительными словами,
и снова он исчезал вплоть до вечера.
Почти каждый вечер после
работы у Павла сидел кто-нибудь из товарищей,
и они читали, что-то выписывали из книг, озабоченные, не успевшие умыться. Ужинали
и пили чай с книжками в руках,
и все более непонятны для матери были их речи.
Мать понимала, что этот шум поднят
работой ее сына. Она видела, как люди стягивались вокруг него, —
и опасения за судьбу Павла сливались с гордостью за него.
Провыл гудок, требуя людей на
работу. Сегодня он выл глухо, низко
и неуверенно. Отворилась дверь, вошел Рыбин. Он встал перед нею
и, стирая ладонью капли дождя с бороды, спросил...
Начальство тюремное ничего, хорошее,
и устало оно — так много задали
работы ему чертовы жандармы!
Мать старалась не двигаться, чтобы не помешать ему, не прерывать его речи. Она слушала его всегда с бо́льшим вниманием, чем других, — он говорил проще всех,
и его слова сильнее трогали сердце. Павел никогда не говорил о том, что видит впереди. А этот, казалось ей, всегда был там частью своего сердца, в его речах звучала сказка о будущем празднике для всех на земле. Эта сказка освещала для матери смысл жизни
и работы ее сына
и всех товарищей его.
—
Работа по изменению существующего строя — великая
работа, товарищи, но для того, чтобы она шла успешнее, я должен купить себе новые сапоги! — говорил он, указывая на свои рваные
и мокрые ботинки.
Она проснулась, охваченная дрожью. Как будто чья-то шершавая, тяжелая рука схватила сердце ее
и, зло играя, тихонько жмет его. Настойчиво гудел призыв на
работу, она определила, что это уже второй. В комнате беспорядочно валялись книги, одежда, — все было сдвинуто, разворочено, пол затоптан.
— Захотите — дело найдется! — сказал Николай. Для нее с понятием о деле уже неразрывно слилось представление о
работе сына
и Андрея с товарищами. Она подвинулась к Николаю
и, заглянув ему в глаза, спросила...
Пришли дегтярники, довольные, что кончили
работу. Разбуженная их голосами, мать вышла из шалаша, позевывая
и улыбаясь.
— Иной раз говорит, говорит человек, а ты его не понимаешь, покуда не удастся ему сказать тебе какое-то простое слово,
и одно оно вдруг все осветит! — вдумчиво рассказывала мать. — Так
и этот больной. Я слышала
и сама знаю, как жмут рабочих на фабриках
и везде. Но к этому сызмала привыкаешь,
и не очень это задевает сердце. А он вдруг сказал такое обидное, такое дрянное. Господи! Неужели для того всю жизнь
работе люди отдают, чтобы хозяева насмешки позволяли себе? Это — без оправдания!
Из своих путешествий она всегда возвращалась к Николаю радостно возбужденная тем, что видела
и слышала дорогой, бодрая
и довольная исполненной
работой.
— Теперь он говорит — товарищи!
И надо слышать, как он это говорит. С какой-то смущенной, мягкой любовью, — этого не передашь словами! Стал удивительно прост
и искренен,
и весь переполнен желанием
работы. Он нашел себя, видит свою силу, знает, чего у него нет; главное, в нем родилось истинно товарищеское чувство…
И уже относились к драме этой как к чему-то далекому, уверенно заглядывая в будущее, обсуждая приемы
работы на завтра. Лица были утомлены, но мысли бодры,
и, говоря о своем деле, люди не скрывали недовольства собой. Нервно двигаясь на стуле, доктор, с усилием притупляя свой тонкий, острый голос, говорил...
Она забыла осторожность
и хотя не называла имен, но рассказывала все, что ей было известно о тайной
работе для освобождения народа из цепей жадности. Рисуя образы, дорогие ее сердцу, она влагала в свои слова всю силу, все обилие любви, так поздно разбуженной в ее груди тревожными толчками жизни,
и сама с горячей радостью любовалась людьми, которые вставали в памяти, освещенные
и украшенные ее чувством.
—
Работа идет общая по всей земле, во всех городах, силе хороших людей — нет ни меры, ни счета, все растет она,
и будет расти до победного нашего часа…
Николай долго рассказывал ей о своих товарищах, живших в ссылке, о тех, которые уже бежали оттуда
и продолжают свою
работу под чужими именами.
Все, что делаете вы, — преступно, ибо направлено к порабощению людей, наша
работа освобождает мир от призраков
и чудовищ, рожденных вашею ложью, злобой, жадностью, чудовищ, запугавших народ.
— Потом, когда родятся у вас дети, — приеду я к вам, буду нянчиться с ними.
И заживем мы там не хуже здешнего.
Работу Паша найдет, руки у него золотые…
— Бедность, голод
и болезни — вот что дает людям их
работа. Все против нас — мы издыхаем всю нашу жизнь день за днем в
работе, всегда в грязи, в обмане, а нашими трудами тешатся
и объедаются другие
и держат нас, как собак на цепи, в невежестве — мы ничего не знаем,
и в страхе — мы всего боимся! Ночь — наша жизнь, темная ночь!
Неточные совпадения
— У нас забота есть. // Такая ли заботушка, // Что из домов повыжила, // С
работой раздружила нас, // Отбила от еды. // Ты дай нам слово крепкое // На нашу речь мужицкую // Без смеху
и без хитрости, // По правде
и по разуму, // Как должно отвечать, // Тогда свою заботушку // Поведаем тебе…
Крестьяне, как заметили, // Что не обидны барину // Якимовы слова, //
И сами согласилися // С Якимом: — Слово верное: // Нам подобает пить! // Пьем — значит, силу чувствуем! // Придет печаль великая, // Как перестанем пить!.. //
Работа не свалила бы, // Беда не одолела бы, // Нас хмель не одолит! // Не так ли? // «Да, бог милостив!» // — Ну, выпей с нами чарочку!
«Эх, Влас Ильич! где враки-то? — // Сказал бурмистр с досадою. — // Не в их руках мы, что ль?.. // Придет пора последняя: // Заедем все в ухаб, // Не выедем никак, // В кромешный ад провалимся, // Так ждет
и там крестьянина //
Работа на господ!»
Бежит лакей с салфеткою, // Хромает: «Кушать подано!» // Со всей своею свитою, // С детьми
и приживалками, // С кормилкою
и нянькою, //
И с белыми собачками, // Пошел помещик завтракать, //
Работы осмотрев. // С реки из лодки грянула // Навстречу барам музыка, // Накрытый стол белеется // На самом берегу… // Дивятся наши странники. // Пристали к Власу: «Дедушка! // Что за порядки чудные? // Что за чудной старик?»
Что шаг, то натыкалися // Крестьяне на диковину: // Особая
и странная //
Работа всюду шла. // Один дворовый мучился // У двери: ручки медные // Отвинчивал; другой // Нес изразцы какие-то. // «Наковырял, Егорушка?» — // Окликнули с пруда. // В саду ребята яблоню // Качали. — Мало, дяденька! // Теперь они осталися // Уж только наверху, // А было их до пропасти!