Неточные совпадения
Возвращаясь домой, ссорились с женами и часто
били их,
не щадя кулаков.
Ругали и
били детей тяжело, но пьянство и драки молодежи казались старикам вполне законным явлением, — когда отцы были молоды, они тоже пили и дрались, их тоже
били матери и отцы. Жизнь всегда была такова, — она ровно и медленно текла куда-то мутным потоком годы и годы и вся была связана крепкими, давними привычками думать и делать одно и то же, изо дня в день. И никто
не имел желания попытаться изменить ее.
Он ее
не бил,
не ругал, но и
не ласкал никогда.
—
Не плачь! — говорил Павел ласково и тихо, а ей казалось, что он прощается. — Подумай, какою жизнью мы живем? Тебе сорок лет, — а разве ты жила? Отец тебя
бил, — я теперь понимаю, что он на твоих боках вымещал свое горе, — горе своей жизни; оно давило его, а он
не понимал — откуда оно? Он работал тридцать лет, начал работать, когда вся фабрика помещалась в двух корпусах, а теперь их — семь!
— Да вы
не серчайте, чего же! Я потому спросил, что у матери моей приемной тоже голова была пробита, совсем вот так, как ваша. Ей, видите, сожитель пробил, сапожник, колодкой. Она была прачка, а он сапожник. Она, — уже после того как приняла меня за сына, — нашла его где-то, пьяницу, на свое великое горе.
Бил он ее, скажу вам! У меня со страху кожа лопалась…
— Я? — Щеки его вспыхнули румянцем, и, смущенно улыбаясь, он сказал: — Да-а, черт… Надо Павлу сказать. Я сейчас пошлю к нему! Вы идите, — ничего! Ведь
бить не будут?
— Боялся, что ударит офицер! Он — чернобородый, толстый, пальцы у него в шерсти, а на носу — черные очки, точно — безглазый. Кричал, топал ногами! В тюрьме сгною, говорит! А меня никогда
не били, ни отец, ни мать, я — один сын, они меня любили.
Бил он меня, точно
не жену
бьет, а — всех, на кого зло имеет.
— Обидно это, — а надо
не верить человеку, надо бояться его и даже — ненавидеть! Двоится человек. Ты бы — только любить хотел, а как это можно? Как простить человеку, если он диким зверем на тебя идет,
не признает в тебе живой души и дает пинки в человеческое лицо твое? Нельзя прощать!
Не за себя нельзя, — я за себя все обиды снесу, — но потакать насильщикам
не хочу,
не хочу, чтобы на моей спине других
бить учились.
— Это понятно, — сказал хохол со своей усмешкой, — к ним закон все-таки ласковее, чем к нам, и нужды они в нем имеют больше, чем мы. Так что, когда он их по лбу стукает, они хоть и морщатся, да
не очень. Своя палка — легче
бьет…
— Жизнь
не лошадь, ее кнутом
не побьешь! — сказал Андрей.
— До того времени нас
не однажды
побьют, это я знаю! — усмехаясь, ответил хохол. — А когда нам придется воевать —
не знаю! Прежде, видишь ты, надо голову вооружить, а потом руки, думаю я…
— Он был вреден
не меньше зверя. Комар выпьет немножко нашей крови — мы
бьем! — добавил хохол.
— Я от земли освободился, — что она? Кормить
не кормит, а руки вяжет. Четвертый год в батраки хожу. А осенью мне в солдаты идти. Дядя Михаиле говорит —
не ходи! Теперь, говорит, солдат посылают народ
бить. А я думаю идти. Войско и при Степане Разине народ
било и при Пугачеве. Пора это прекратить. Как по-вашему? — спросил он, пристально глядя на Павла.
— Когда был я мальчишкой лет десяти, то захотелось мне поймать солнце стаканом. Вот взял я стакан, подкрался и — хлоп по стене! Руку разрезал себе,
побили меня за это. А как
побили, я вышел на двор, увидал солнце в луже и давай топтать его ногами. Обрызгался весь грязью — меня еще
побили… Что мне делать? Так я давай кричать солнцу: «А мне
не больно, рыжий черт,
не больно!» И все язык ему показывал. Это — утешало.
— Товарищи! — раздался голос Павла. — Солдаты такие же люди, как мы. Они
не будут
бить нас. За что
бить? За то, что мы несем правду, нужную всем? Ведь эта правда и для них нужна. Пока они
не понимают этого, но уже близко время, когда и они встанут рядом с нами, когда они пойдут
не под знаменем грабежей и убийств, а под нашим знаменем свободы. И для того, чтобы они поняли нашу правду скорее, мы должны идти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!
—
Не убивается она, а нас, дураков,
бьет, — пойми!
— Мы, люди черной жизни, — все чувствуем, но трудно выговорить нам, нам совестно, что вот — понимаем, а сказать
не можем. И часто — от совести — сердимся мы на мысли наши. Жизнь — со всех сторон и
бьет и колет, отдохнуть хочется, а мысли — мешают.
— Случай подвернулся! Гулял я, а уголовники начали надзирателя
бить. Там один есть такой, из жандармов, за воровство выгнан, — шпионит, доносит, жить
не дает никому!
Бьют они его, суматоха, надзиратели испугались, бегают, свистят. Я вижу — ворота открыты, площадь, город. И пошел
не торопясь… Как во сне. Отошел немного, опомнился — куда идти? Смотрю — а ворота тюрьмы уже заперты…
— Я видел! — подавая ей вино и кивнув головой, сказал Николай. — Погорячились немного обе стороны. Но вы
не беспокойтесь — они
били плашмя, и серьезно ранен, кажется, только один. Его ударили на моих глазах, я его и вытащил из свалки…
—
Не бей! — крикнул кто-то в толпе.
Шум все рос, поднимался выше. — Говори!
Не дадим
бить… — Развяжите руки ему… — Гляди, — греха
не было бы!..
— Разойдись, сволочь!.. А то я вас, — я вам покажу! В голосе, на лице его
не было ни раздражения, ни угрозы, он говорил спокойно,
бил людей привычными, ровными движениями крепких длинных рук. Люди отступали перед ним, опуская головы, повертывая в сторону лица.
— Кулаком правду
не убьешь! — крикнул Рыбин, наступая да него. — И
бить меня
не имеешь права, собака ты паршивая!
—
Не смей, говорю,
бить меня, дьявол!
— Ты — погоди! Ты скажи — слава богу, что мы сами его
не били, человека-то, — вот что!
— Они это умеют! — отозвался парень, хмуря брови. Плечи у него вздрогнули. — То есть боюсь я их — как чертей! А мужики —
не били?
— Так
не хочет? Ее дело. Человек свободен, устал сидеть — иди, устал идти — сиди. Ограбили — молчи,
бьют — терпи, убили — лежи. Это известно. А я Савку вытащу. Вытащу.
Ее толкали в шею, спину,
били по плечам, по голове, все закружилось, завертелось темным вихрем в криках, вое, свисте, что-то густое, оглушающее лезло в уши, набивалось в горло, душило, пол проваливался под ее ногами, колебался, ноги гнулись, тело вздрагивало в ожогах боли, отяжелело и качалось, бессильное. Но глаза ее
не угасали и видели много других глаз — они горели знакомым ей смелым, острым огнем, — родным ее сердцу огнем.
Неточные совпадения
Городничий (
бьет себя по лбу).Как я — нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик
не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул рукой)нечего и говорить про губернаторов…
Слесарша. Милости прошу: на городничего челом
бью! Пошли ему бог всякое зло! Чтоб ни детям его, ни ему, мошеннику, ни дядьям, ни теткам его ни в чем никакого прибытку
не было!
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин
бьет за то, что
не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша»
не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Чина, звания
не пощадит, и будут все скалить зубы и
бить в ладоши.
«Что за мужчина? — старосту // Допытывали странники. — // За что его тузят?» // —
Не знаем, так наказано // Нам из села из Тискова, // Что буде где покажется // Егорка Шутов —
бить его! // И
бьем. Подъедут тисковцы. // Расскажут. Удоволили? — // Спросил старик вернувшихся // С погони молодцов.