Неточные совпадения
— Сволочь! — кратко говорил он вслед им, и глаза его блестели острой,
как шило, усмешкой. Потом, держа голову вызывающе прямо, он
шел следом за ними и вызывал...
— Так! — отвечал он твердо и крепко. И рассказывал ей о людях, которые, желая добра народу, сеяли в нем правду, а за это враги жизни ловили их,
как зверей, сажали в тюрьмы,
посылали на каторгу…
Три дня у нее дрожало сердце, замирая каждый раз,
как она вспоминала, что в дом придут какие-то чужие люди, страшные. Это они указали сыну дорогу, по которой он
идет…
Человек медленно снял меховую куртку, поднял одну ногу, смахнул шапкой снег с сапога, потом то же сделал с другой ногой, бросил шапку в угол и, качаясь на длинных ногах,
пошел в комнату. Подошел к стулу, осмотрел его,
как бы убеждаясь в прочности, наконец сел и, прикрыв рот рукой, зевнул. Голова у него была правильно круглая и гладко острижена, бритые щеки и длинные усы концами вниз. Внимательно осмотрев комнату большими выпуклыми глазами серого цвета, он положил ногу на ногу и, качаясь на стуле, спросил...
— Слух
идет! — таинственно сообщила Марья. — Нехороший, мать ты моя! Будто он устраивает артель такую, вроде хлыстов. Секты — называется это. Сечь будут друг друга,
как хлысты…
— Она верно
идет! — говорил он. — Вот она привела вас ко мне с открытой душой. Нас, которые всю жизнь работают, она соединяет понемногу; будет время — соединит всех! Несправедливо, тяжело построена она для нас, но сама же и открывает нам глаза на свой горький смысл, сама указывает человеку,
как ускорить ее ход.
— Собрались мы, которые постарше, — степенно говорил Сизов, — поговорили об этом, и вот,
послали нас товарищи к тебе спросить, —
как ты у нас человек знающий, — есть такой закон, чтобы директору нашей копейкой с комарами воевать?
—
Как же она? Одна
пойдет?..
—
Как это вы ходите? И вы, и Наташа? Я бы не
пошла, — боязно! — сказала Власова.
— Помер муж, я схватилась за сына, — а он
пошел по этим делам. Вот тут плохо мне стало и жалко его… Пропадет,
как я буду жить? Сколько страху, тревоги испытала я, сердце разрывалось, когда думала о его судьбе…
— Обман! — ответил Рыбин. — Чувствую — обман. Ничего не знаю, а — есть обман. Вот. Господа мудрят чего-то. А мне нужно правду. И я правду понял. А с господами не
пойду. Они, когда понадобится, толкнут меня вперед, — да по моим костям,
как по мосту, дальше зашагают…
— Обидно это, — а надо не верить человеку, надо бояться его и даже — ненавидеть! Двоится человек. Ты бы — только любить хотел, а
как это можно?
Как простить человеку, если он диким зверем на тебя
идет, не признает в тебе живой души и дает пинки в человеческое лицо твое? Нельзя прощать! Не за себя нельзя, — я за себя все обиды снесу, — но потакать насильщикам не хочу, не хочу, чтобы на моей спине других бить учились.
— Прощайте! — сдержав улыбку, ответила мать. А проводив девочку, подошла к окну и, смеясь, смотрела,
как по улице, часто семеня маленькими ножками,
шел ее товарищ, свежий,
как весенний цветок, и легкий,
как бабочка.
— Так и должно быть! — говорил хохол. — Потому что растет новое сердце, ненько моя милая, — новое сердце в жизни растет.
Идет человек, освещает жизнь огнем разума и кричит, зовет: «Эй, вы! Люди всех стран, соединяйтесь в одну семью!» И по зову его все сердца здоровыми своими кусками слагаются в огромное сердце, сильное, звучное,
как серебряный колокол…
— Я не обернулся, хотя чувствовал… Слышал удар…
Иду себе, спокойно,
как будто жабу пнул ногой. Встал на работу, кричат: «Исая убили!» Не верилось. Но рука заныла, — неловко мне владеть ею, — не больно, но
как будто короче стала она…
— Я от земли освободился, — что она? Кормить не кормит, а руки вяжет. Четвертый год в батраки хожу. А осенью мне в солдаты
идти. Дядя Михаиле говорит — не ходи! Теперь, говорит, солдат
посылают народ бить. А я думаю
идти. Войско и при Степане Разине народ било и при Пугачеве. Пора это прекратить.
Как по-вашему? — спросил он, пристально глядя на Павла.
— Открыто
пошли, мать, а? Песню придумали.
Какая песня, мать, а?
— Товарищи! — раздался голос Павла. — Солдаты такие же люди,
как мы. Они не будут бить нас. За что бить? За то, что мы несем правду, нужную всем? Ведь эта правда и для них нужна. Пока они не понимают этого, но уже близко время, когда и они встанут рядом с нами, когда они
пойдут не под знаменем грабежей и убийств, а под нашим знаменем свободы. И для того, чтобы они поняли нашу правду скорее, мы должны
идти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!
Мать схватилась руками за грудь, оглянулась и увидела, что толпа, раньше густо наполнявшая улицу, стоит нерешительно, мнется и смотрит,
как от нее уходят люди со знаменем. За ними
шло несколько десятков, и каждый шаг вперед заставлял кого-нибудь отскакивать в сторону, точно путь посреди улицы был раскален, жег подошвы.
А сбоку и немного сзади него тяжело
шел рослый бритый человек, с толстыми седыми усами, в длинном сером пальто на красной подкладке и с желтыми лампасами на широких штанах. Он тоже,
как хохол, держал руки за спиной, высоко поднял густые седые брови и смотрел на Павла.
— Я знаю их! — воскликнула она радостно. — Найду и все сделаю,
как скажете. Кто подумает, что я запрещенное несу? На фабрику носила —
слава тебе господи!
— Нет, видно, смял меня этот день, Первое мая! Неловко мне как-то, и точно по двум дорогам сразу я
иду: то мне кажется, что все понимаю, а вдруг
как в туман попала. Вот теперь вы, — смотрю на вас — барыня, — занимаетесь этим делом… Пашу знаете — и цените его, спасибо вам…
— Так! — сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. — Я это сразу понял,
как увидал тебя, — зачем тебе
идти сюда, коли не для этого? Видали? Сына выбили из ряда — мать на его место встала!
— Я так и сделаю! — заметил Игнат, постукивая себе щепой по ноге. — Уж
как решились
идти против —
иди прямо!
— Да, — тихо отозвалась Софья. — Никогда я еще не видала такого лица,
как у него, — великомученик какой-то!
Пойдем и мы туда, мне хочется взглянуть на них…
— Может быть! — ответил Николай, вздернув плечи. — Но
как ему помочь скрыться, где его найти? Я сейчас ходил по улицам — не встречу ли? Это глупо, но надо что-нибудь делать! И я снова
пойду…
— Случай подвернулся! Гулял я, а уголовники начали надзирателя бить. Там один есть такой, из жандармов, за воровство выгнан, — шпионит, доносит, жить не дает никому! Бьют они его, суматоха, надзиратели испугались, бегают, свистят. Я вижу — ворота открыты, площадь, город. И
пошел не торопясь…
Как во сне. Отошел немного, опомнился — куда
идти? Смотрю — а ворота тюрьмы уже заперты…
— Потом
пошел в земский музей. Походил там, поглядел, а сам все думаю —
как же, куда я теперь? Даже рассердился на себя. И очень есть захотелось! Вышел на улицу, хожу, досадно мне… Вижу — полицейские присматриваются ко всем. Ну, думаю, с моей рожей скоро попаду на суд божий!.. Вдруг Ниловна навстречу бежит, я посторонился да за ней, — вот и все!
— Вы, Егор, должны были
послать за мной тотчас же,
как только к вам пришли! И вы дважды, я вижу, не принимали лекарство — что за небрежность? Товарищ,
идите ко мне! Сейчас сюда явятся из больницы за Егором.
Они
шли с Николаем по разным сторонам улицы, и матери было смешно и приятно видеть,
как Весовщиков тяжело шагал, опустив голову и путаясь ногами в длинных полах рыжего пальто, и
как он поправлял шляпу, сползавшую ему на нос.
— Все, кому трудно живется, кого давит нужда и беззаконие, одолели богатые и прислужники их, — все, весь народ должен
идти встречу людям, которые за него в тюрьмах погибают, на смертные муки
идут. Без корысти объяснят они, где лежит путь к счастью для всех людей, без обмана скажут — трудный путь — и насильно никого не поведут за собой, но
как встанешь рядом с ними — не уйдешь от них никогда, видишь — правильно все, эта дорога, а — не другая!
«Ах вы, сукины дети! Да ведь это — против царя?!» Был там мужик один, Спивакин, он и скажи: «А ну вас к нехорошей матери с царем-то!
Какой там царь, когда последнюю рубаху с плеч тащит?..» Вот оно куда
пошло, мамаша! Конечно, Спивакина зацапали и в острог, а слово — осталось, и даже мальчишки малые знают его, — оно кричит, живет!
— Надо так — сначала поговорить с мужиками отдельно, — вот Маков, Алеша — бойкий, грамотный и начальством обижен. Шорин, Сергей — тоже разумный мужик. Князев — человек честный, смелый. Пока что будет! Надо поглядеть на людей, про которых она говорила. Я вот возьму топор да махну в город, будто дрова колоть, на заработки, мол,
пошел. Тут надо осторожно. Она верно говорит: цена человеку — дело его. Вот
как мужик-то этот. Его хоть перед богом ставь, он не сдаст… врылся. А Никитка-то, а? Засовестился, — чудеса!
— Вместо вас
пойдет другой, а вы ему подробно расскажете, что надо делать и
как — хорошо?
Идя по улице встречу холодному ветру и дождю, она думала о Николае: «
Какой стал, — поди-ка ты!»
— Ну, и я не
пойду. Нет, — каковы ребята, а? Сидят вроде того,
как будто они только и есть настоящие люди, а остальные все — ни при чем! Федька-то, а?
— Нет, я скажу! Про него
идет слух, что он в прошлом году приказчика своего убил из-за его жены. Приказчикова жена с ним живет — это
как понимать? И к тому же он известный вор…
— Николай был прав! — сказала Людмила входя. — Его арестовали. Я
посылала туда мальчика,
как вы сказали. Он говорил, что на дворе полиция, видел полицейского, который прятался за воротами. И ходят сыщики, мальчик их знает.
Мальчик читал газету и
как будто не слышал ничего, но порою глаза его смотрели из-за листа в лицо матери, и когда она встречала их живой взгляд, ей было приятно, она улыбалась. Людмила снова вспоминала Николая без сожаления об его аресте, а матери казался вполне естественным ее тон. Время
шло быстрее, чем в другие дни, — когда кончили пить чай, было уже около полудня.
«Должно быть, в лавочку
послали солдатика!» — подумала она и
пошла, с удовольствием слушая,
как молодо и звучно скрипит снег под ее ногами.