Неточные совпадения
Изредка в слободку приходили откуда-то посторонние люди. Сначала они обращали на себя внимание просто тем,
что были чужие, затем возбуждали к себе легкий, внешний интерес рассказами о местах, где они работали, потом новизна стиралась с них, к ним привыкали,
и они становились незаметными. Из их рассказов было ясно: жизнь рабочего везде одинакова. А если это так — о
чем же разговаривать?
Доктор велел поставить Михаилу припарки, но сказал,
что необходима операция,
и больного нужно сегодня
же везти в больницу.
Павел сделал все,
что надо молодому парню: купил гармонику, рубашку с накрахмаленной грудью, яркий галстух, галоши, трость
и стал такой
же, как все подростки его лет. Ходил на вечеринки, выучился танцевать кадриль
и польку, по праздникам возвращался домой выпивши
и всегда сильно страдал от водки. Наутро болела голова, мучила изжога, лицо было бледное, скучное.
Ей казалось,
что с течением времени сын говорит все меньше,
и, в то
же время, она замечала,
что порою он употребляет какие-то новые слова, непонятные ей, а привычные для нее грубые
и резкие выражения — выпадают из его речи.
—
Что же я один угощаться буду? — ответил он, подняв плечи. — Вот уже когда все соберутся, вы
и почествуйте…
— А — так, — негромко ответил хохол. — У вдовы глаза хорошие, мне
и подумалось,
что, может, у матери моей такие
же? Я, знаете, о матери часто думаю,
и все мне кажется,
что она жива.
Это было похоже на сказку,
и мать несколько раз взглянула на сына, желая его спросить —
что же в этой истории запретного?
Когда мать услыхала это слово, она в молчаливом испуге уставилась в лицо барышни. Она слышала,
что социалисты убили царя. Это было во дни ее молодости; тогда говорили,
что помещики, желая отомстить царю за то,
что он освободил крестьян, дали зарок не стричь себе волос до поры, пока они не убьют его, за это их
и назвали социалистами.
И теперь она не могла понять — почему
же социалист сын ее
и товарищи его?
Возвратясь домой, она собрала все книжки
и, прижав их к груди, долго ходила по дому, заглядывая в печь, под печку, даже в кадку с водой. Ей казалось,
что Павел сейчас
же бросит работу
и придет домой, а он не шел. Наконец, усталая, она села в кухне на лавку, подложив под себя книги,
и так, боясь встать, просидела до поры, пока не пришли с фабрики Павел
и хохол.
— Разве
же есть где на земле необиженная душа? Меня столько обижали,
что я уже устал обижаться.
Что поделаешь, если люди не могут иначе? Обиды мешают дело делать, останавливаться около них — даром время терять. Такая жизнь! Я прежде, бывало, сердился на людей, а подумал, вижу — не стоит. Всякий боится, как бы сосед не ударил, ну
и старается поскорее сам в ухо дать. Такая жизнь, ненько моя!
— Если вы, мамаша, покажете им,
что испугались, они подумают: значит, в этом доме что-то есть, коли она так дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы не хотим, на нашей стороне правда,
и всю жизнь мы будем работать для нее — вот вся наша вина!
Чего же бояться?
Но если Павел был один, они тотчас
же вступали в бесконечный, но всегда спокойный спор,
и мать, тревожно слушая их речи, следила за ними, стараясь понять —
что говорят они?
— Как
же не помнить! — воскликнула мать. — Мне вчера Егор Иванович говорил,
что его выпустили, а про вас я не знала… Никто
и не сказал,
что вы там…
— А отчего? — спросил хохол загораясь. — Это так хорошо видно,
что даже смешно. Оттого только,
что неровно люди стоят. Так давайте
же поровняем всех! Разделим поровну все,
что сделано разумом, все,
что сработано руками! Не будем держать друг друга в рабстве страха
и зависти, в плену жадности
и глупости!..
Второе, хотя учителя дают
и разрешенную книгу, но суть в ней та
же,
что и в запрещенной, только слова другие, правды меньше — два.
Значит, они того
же хотят,
что и я, только идут проселком, а я большой дорогой, — перед начальством
же мы одинаково виноваты, верно?
— А с другого бока взглянем — так увидим,
что и француз рабочий,
и татарин,
и турок — такой
же собачьей жизнью живут, как
и мы, русский рабочий народ!
— Товарищи! — раздался голос Павла. — Солдаты такие
же люди, как мы. Они не будут бить нас. За
что бить? За то,
что мы несем правду, нужную всем? Ведь эта правда
и для них нужна. Пока они не понимают этого, но уже близко время, когда
и они встанут рядом с нами, когда они пойдут не под знаменем грабежей
и убийств, а под нашим знаменем свободы.
И для того, чтобы они поняли нашу правду скорее, мы должны идти вперед. Вперед, товарищи! Всегда — вперед!
— Идут в мире дети наши к радости, — пошли они ради всех
и Христовой правды ради — против всего,
чем заполонили, связали, задавили нас злые наши, фальшивые, жадные наши! Сердечные мои — ведь это за весь народ поднялась молодая кровь наша, за весь мир, за все люди рабочие пошли они!.. Не отходите
же от них, не отрекайтесь, не оставляйте детей своих на одиноком пути. Пожалейте себя… поверьте сыновним сердцам — они правду родили, ради ее погибают. Поверьте им!
— Я, видите ли, условился с Павлом
и Андреем,
что, если их арестуют, — на другой
же день я должен переселить вас в город! — говорил он ласково
и озабоченно. — Был у вас обыск?
— Голубчик! — воскликнула она. — Дети, самые дорогие нам куски сердца, волю
и жизнь свою отдают, погибают без жалости к себе, — а
что же я, мать?
— Вы меня не спрашивайте — будто нет меня тут! — сказала мать, усаживаясь в уголок дивана. Она видела,
что брат
и сестра как бы не обращают на нее внимания,
и в то
же время выходило так,
что она все время невольно вмешивалась в их разговор, незаметно вызываемая ими.
—
Что же, позовите! — ответила Софья. Рыбин взглянул на нее, прищурив глаза,
и, понизив голос, сказал...
— Жалко,
что уходите вы! — необычно мягким голосом сказал Рыбин. — Хорошо говорите! Большое это дело — породнить людей между собой! Когда вот знаешь,
что миллионы хотят того
же,
что и мы, сердце становится добрее. А в доброте — большая сила!
— Вы, Егор, должны были послать за мной тотчас
же, как только к вам пришли!
И вы дважды, я вижу, не принимали лекарство —
что за небрежность? Товарищ, идите ко мне! Сейчас сюда явятся из больницы за Егором.
Ей хотелось видеть его на свободе,
и в то
же время это пугало ее: она чувствовала,
что вокруг нее все обостряется, грозит резкими столкновениями.
Они говорили друг другу незначительные, ненужные обоим слова, мать видела,
что глаза Павла смотрят в лицо ей мягко, любовно. Все такой
же ровный
и спокойный, как всегда, он не изменился, только борода сильно отросла
и старила его, да кисти рук стали белее. Ей захотелось сделать ему приятное, сказать о Николае,
и она, не изменяя голоса, тем
же тоном, каким говорила ненужное
и неинтересное, продолжала...
— Когда
же я боялась?
И в первый раз делала это без страха… а тут вдруг… — Не кончив фразу, она опустила голову. Каждый раз, когда ее спрашивали — не боится ли она, удобно ли ей, может ли она сделать то или это, — она слышала в подобных вопросах просьбу к ней, ей казалось,
что люди отодвигают ее от себя в сторону, относятся к ней иначе,
чем друг к другу.
«
Что же это я? Ведь
и меня схватят!» Мужик что-то сказал Рыбину, тот тряхнул головой
и вздрагивающим голосом, но четко
и бодро заговорил...
— Дело чистое, Степан, видишь? Дело отличное! Я тебе говорил — это народ собственноручно начинает. А барыня — она правды не скажет, ей это вредно. Я ее уважаю,
что же говорить! Человек хороший
и добра нам хочет, ну — немножко —
и чтобы без убытка для себя! Народ
же — он желает прямо идти
и ни убытка, ни вреда не боится — видал? Ему вся жизнь вредна, везде — убыток, ему некуда повернуться, кругом — ничего, кроме — стой! — кричат со всех сторон.
— Не надо! В случае
чего — спросят тебя — ночевала? Ночевала. Куда девалась? Я отвез! Ага-а, ты отвез? Иди-ка в острог! Понял? А в острог торопиться зачем
же? Всему свой черед, — время придет —
и царь помрет, говорится. А тут просто — ночевала, наняла лошадей, уехала! Мало ли кто ночует у кого? Село проезжее…
— Все, которые грамотные, даже богачи читают, — они, конечно, не у нас берут… Они ведь понимают — крестьяне землю своей кровью вымоют из-под бар
и богачей, — значит, сами
и делить ее будут, а уж они так разделят, чтобы не было больше ни хозяев, ни работников, — как
же! Из-за
чего и в драку лезть, коли не из-за этого!
— Да ведь
чего же? Мне нужно было только достать место
и одежду для Рыбина, все остальное взял на себя Гобун. Рыбину придется пройти всего один квартал. Его на улице встретит Весовщиков, — загримированный, конечно, — накинет на него пальто, даст шапку
и укажет путь. Я буду ждать его, переодену
и увезу.
Павел
и Андрей сели рядом, вместе с ними на первой скамье сели Мазин, Самойлов
и Гусевы. Андрей обрил себе бороду, усы у него отросли
и свешивались вниз, придавая его круглой голове сходство с головой кошки. Что-то новое появилось на его лице — острое
и едкое в складках рта, темное в глазах. На верхней губе Мазина чернели две полоски, лицо стало полнее, Самойлов был такой
же кудрявый, как
и раньше,
и так
же широко ухмылялся Иван Гусев.
— Да в
чем же я могу признать себя виновным? — певуче
и неторопливо, как всегда, заговорил хохол, пожав плечами. — Я не убил, не украл, я просто не согласен с таким порядком жизни, в котором люди принуждены грабить
и убивать друг друга…
— Нет, я скажу! Про него идет слух,
что он в прошлом году приказчика своего убил из-за его жены. Приказчикова жена с ним живет — это как понимать?
И к тому
же он известный вор…
—
И опять
же, почему не допущен на суд народ, а только родные? Ежели ты судишь справедливо, ты суди при всех —
чего бояться?
Матери хотелось сказать ему то,
что она слышала от Николая о незаконности суда, но она плохо поняла это
и частью позабыла слова. Стараясь вспомнить их, она отодвинулась в сторону от людей
и заметила,
что на нее смотрит какой-то молодой человек со светлыми усами. Правую руку он держал в кармане брюк, от этого его левое плечо было ниже,
и эта особенность фигуры показалась знакомой матери. Но он повернулся к ней спиной, а она была озабочена воспоминаниями
и тотчас
же забыла о нем.
Вдруг их окружило человек десять юношей
и девушек,
и быстро посыпались восклицания, привлекавшие людей. Мать
и Сизов остановились. Спрашивали о приговоре, о том, как держались подсудимые, кто говорил речи, о
чем,
и во всех вопросах звучала одна
и та
же нота жадного любопытства, — искреннее
и горячее, оно возбуждало желание удовлетворить его.
— Люди гораздо более глупы,
чем злы. Они умеют видеть только то,
что близко к ним,
что можно взять сейчас. А все близкое — дешево, дорого — далекое. Ведь, в сущности, всем было бы выгодно
и приятно, если бы жизнь стала иной, более легкой, люди — более разумными. Но для этого сейчас
же необходимо побеспокоить себя…