— Ну, расходись, сволочь! — глухо говорил он. Сквозь густые волосы на его лице сверкали крупные желтые зубы. Люди расходились, ругая его трусливо воющей руганью.
— Сволочь! — кратко говорил он вслед им, и глаза его блестели острой, как шило, усмешкой. Потом, держа голову вызывающе прямо, он шел следом за ними и вызывал...
— Болит. И у вас — болит… Только — ваши болячки кажутся вам благороднее моих. Все мы сволочи друг другу, вот что я скажу. А что ты мне можешь сказать? Ну-ка?
— Разойдись, сволочь!.. А то я вас, — я вам покажу! В голосе, на лице его не было ни раздражения, ни угрозы, он говорил спокойно, бил людей привычными, ровными движениями крепких длинных рук. Люди отступали перед ним, опуская головы, повертывая в сторону лица.
— Хорошо! Берите его, я ухожу, — ну-ка? Знаете ли вы, сволочь проклятая, что он политический преступник, против царя идет, бунты заводит, знаете? А вы его защищать, а? Вы бунтовщики? Ага-а!..
Так называли водораздельные участки между верховьями двух рек, по которым можно было перетаскивать – проволакивать суда по земле из одного речного бассейна в другой.
Потом, вылив упомянутую воду, наполни котёл свежею водою, помочи в оной одну ночь девять фунтов краппу и, разведя под котлом огонь, дай вскипеть; потом проволакивай сквозь оную краску сукно до тех пор, пока оное окрасится.
Так называли водораздельные участки между верховьями двух рек, по которым можно было перетаскивать – проволакивать суда по земле из одного речного бассейна в другой.
– У нас в деревне подо льдом проволакивали на верёвке из одной пролуби да в другую…
Потом, вылив упомянутую воду, наполни котёл свежею водою, помочи в оной одну ночь девять фунтов краппу и, разведя под котлом огонь, дай вскипеть; потом проволакивай сквозь оную краску сукно до тех пор, пока оное окрасится.