Неточные совпадения
Знает для своих двадцати лет многонько, но в голове
у него —
как в новой квартире: привезено почти
всё уже, а
всё не на своём месте, ходит человек между вещей и стукается об них то лбом, то коленкой.
Алёша свободен от трудов, занятия свои с подростками ему пришлось сократить — и
у них нет времени. Он живёт со мною, на дворе в сарайчике,
как бы под видом работника моего, самовары ставит, комнату метёт, ревностно гложет книжки и, нагуливая здоровье, становится более спокоен, менее резок. Ходит в уездный городок — тридцать две версты места, — книги, газеты приносит от указанных мною людей, и глаза
у него смотрят на мир
всё веселее.
— Вообще!
Как все: против начальства… да и насчёт бога слабее стал. Когда я жил
у брата,
у Лядова, — знаешь? — он туда часто приходил. Придёт и сейчас спорить:
всё, говорит, неправильно. А теперь я живу
у Кузьмы Астахова — поругался с братом, — а он, Пётр Васильнч, к Астахову не ходит, тоже поругался. Не знаю,
как он теперь…
—
Все у него крамольники и воры, и брат мой и ты —
все как есть. Брат мой подлец, ну не крамольник! Просто — жулик.
Ну, он хоша здоровый человек, но грустный такой, смотрит на
всё и думает: «Вот сволочи! и — откуда?» Земля
у него — пожмёшь её в горсти, а хлебный сок из неё так и текёт,
как молоко
у коровы стельной, ей-богу!
—
Всех, молодец, били! И баб тоже! Насильничали солдатишки над ними. Девок-то перепортили почитай что
всех. Была после этого на селе
у нас великая скорбь, и днями летними люди жили,
как зимнею ночью:
все, до крови битые и кровно обиженные, прятались друг от друга, — зазорно было видеть скорбные человечьи глаза-то!
Народ молчит,
у избы Астахова
все стоят угрюмо,
как осенняя туча, — две трети села в кабале
у Кузьмы, и в любой день он любого человека может по миру пустить. Только старуха Лаптева, не разгибая спины и странно закинув голову вверх, что-то неслышно шепчет, и трётся в толпе Савелий, сверкая глазами, хрипит, кашляет, дёргает людей за локти, поджигая сухие, со зла, души.
Таких рассказов
у него был неисчерпаемый запас, и, видимо,
все их создало отчаяние мысли человеческой, неспособной помириться с двоебожием пагубным, ибо оно разрывает душу, лишая её целости. И, рассказывая такие сказки, старик всегда понижал голос до глухого,
как бы из-под земли исходящего шёпота.
Воз оттуда едет, и девица или женщина идёт; лошадёнка мухортая, голову опустила, почитай, до земли, глаз
у неё безнадёжный, а девица — руки назад и тоже одним глазом смотрит на скотину, измученную работой, а другим — на меня: вот, дескать, и
вся тут жизнь моя, и такая же она,
как у лошади, — поработаю лет десяток, согнусь и опущу голову, не изведав никакой радости…
— Насмотрелась, наслушалась,
все дела разнюхала — ай, батюшки!
Как деревня-то вздыбилась! Астахов Скорнякова попрекает шинком — дескать, это разврат. Скорняков божится, что ничего не знал, а Гнедой поливает обоих — беда!
У сборни крик, шум стоит…
Я их знаю, солдат: они
всё равно
как дети — такие же доверчивые и такие же жестокие. Они —
как сироты на земле — ото
всего оторваны, и своей воли нет
у них. Русские люди, значит — запуганные, ни во что не верят, ждут ума от шабра, а сами боятся его, коли видят, что умён. А ещё я знаю, что пришла пора, когда всякий человек, кто жить хочет, — должен принять мою святую веру в необоримость соединённых человеческих сил. Поэтому я, не стесняясь, говорю им, что думаю.
— А
как же!
У нас по
всей округе…
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и
у окна // Сидит она… и
всё она!..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.