Неточные совпадения
Понижая голос, он
говорит быстрее и всё пристальнее смотрит на меня цепкими
глазами.
Он прищурил
глаза и, глядя на окурок папиросы своей, спокойно
говорит...
— Остерегусь сказать, — ответил Егор, пристально глядя на меня кремнёвыми
глазами, — думается мне, что он к вам придёт. Я вам расскажу про него, что знаю, а вы,
поговорив с ним, сами увидите, каков человек.
Досекин рассказал мне всё, что известно о нём: служил он в Москве, и когда разгорелось там восстание, видимо, оно ударило солдата. Весной после переворота явился он в деревню и тогда был совсем не в себе: трезвый прячется ото всех, ходит согнув шею и уставя
глаза в землю, а напьётся — встанет середь улицы на коленки и, земно кланяясь во все стороны, просит у людей прощения, за что — не
говорит. Тогда мужики ещё не сократились, злоба против солдат жива была, и они издевались над пьяным.
Опустив
глаза, она тихо
говорит...
Уселись на песке рядом, он положил ружьё на колени, зажёг спичку, поглядел на меня, мигая
глазами, и, гладя ствол ружья,
говорит...
Роет ногой яму в песке. Лицо у него тупое, мёртвое, и тёмные
глаза стоят неподвижно, как у рыбы. Нехотя и задумчиво
говорит...
Мне кажется, что он
говорит всё с большим трудом. Тяжело сидеть рядом с ним. Все его слова — вялые, жёваные, добывает он их как бы с верху души и складывает одно с другим лениво, косо, неладно. И я думаю, что подо всем, что он
говорит, легло что-то чёрное, страшное, он боится задеть эту тяжесть, от неё неподвижны его тёмные
глаза и так осунулось худое, заросшее жёстким волосом лицо.
— Я тебе однажды скажу, погоди… я, брат, такое дело знаю… такое видел… прямо — умирать надо! Я тебе
говорю: люди — как трава — р-раз! — и скошены. Как солома — вспыхнули, и — нет их! Дым, пепел! Одни
глаза в памяти остаются — больше ничего!
Освещённое красной игрой огня, худое лицо Савелия горит и тает. Глядя в нашу сторону навсегда печальными
глазами, он, тихо покашливая, резонно
говорит...
Говорит Егор всегда одинаково: громко, мерно, спокойно. Его скуластое лицо никогда не дрогнет во время речи, только
глаза сверкают да искрятся, как льдинки на солнце. Иной раз даже мне холодновато с ним — тесна и тяжела прямота его речей. И не однажды я сетовал ему...
— Есть и рубаха, высохла, я её на печи посушила, —
говорит дочь, бросая ему серый комок тряпья, и озабоченно ставит на стол маленький жестяной самовар, кружки, кладёт хлеб, быстрая и бесшумная. Я снимаю сапоги, полные грязи и воды, смотрю на мужика — крепкий, лицо круглое, густо обросло рыжеватыми волосами,
глаза голубые, серьёзные и добрые, а голову всё время держит набок.
— В трёх местах жил, и везде одинаково содомит деревня, стонет, бьётся — ходит по телу её острая пила и режет надвое.
Говорил я с некоторыми мужиками о выделе, так сначала они, как бараны перед новыми воротами, пучат
глаза, а потом воют, зубами скрипят.
Авдей тяжело возится и медленно
говорит, прикрыв
глаза...
Кузин смотрит на него ласковыми
глазами, смотрит на Егора, на меня, как бы молча измеряя и сравнивая нас, потом беззаботно
говорит...
Он успокоился уже и снова
говорит, как всегда, полушутя и хитро поблескивая
глазами.
Высокий, худой мужик, сверкая зелёными, как у голодного кота,
глазами, густо
говорит...
А он вслух и громко
говорит, прищуривая
глаза и оглядывая слушателей...
— Рассказать с начала? — спрашивает он Досекина. Не отрывая
глаз от своей папиросы, тот равнодушно
говорит...
Лицо его хорошо загорелось,
глаза стали невиданно мною мягки и лучисты, он ушёл, весело засмеявшись, а мы остались, счастливые его лаской, и долго и тихо
говорили о нём, с грустью любуясь человеком, задушевно гадая о судьбе его.
Утешали нас с Егором Алёша и Кузин: между ними наладилась какая-то особая дружба, бранчливая, насквозь прошитая взаимными издёвками. Всё чаще замечаем мы, сходятся они вдвоём, вместе путешествуют в город и с
глазу на
глаз, очевидно, иначе
говорят, а при людях обязательно задевают друг друга и насмешничают, словно конфузясь своей дружбы.
— Ой, ну его, я и слушать не стала бы! Уши заткнула бы себе! Начинал он что-то про какую-то женщину… Чудится ему что-то, мертвецы синие, мёртвые женщины. Одна,
говорит, ходит ночью голая вся,
глаза у неё закрыты, а руки вытянуты вперёд. А потом начинает такое
говорить — ну его! Охальник он и буеслов! — угрюмо и гадливо проговорила она. — Не могу я передать его слова…
Старшой был у меня на обыске, мы вместе ночевали, и ночью я с ним немножко
поговорил о том, о сём. Он и ещё один рослый солдат, Ряднов, шагающий рядом со мной, спокойнее других, остальные трое, видимо, давно болеют тоской и злостью. Они все худые, костлявые и навсегда усталые, словно крестьянские лошади, у них однообразно стёртые лица и тупые, безнадёжные
глаза.
Зато после, дома, у окна, на балконе, она говорит ему одному, долго говорит, долго выбирает из души впечатления, пока не выскажется вся, и говорит горячо, с увлечением, останавливается иногда, прибирает слово и на лету хватает подсказанное им выражение, и во взгляде у ней успеет мелькнуть луч благодарности за помощь. Или сядет, бледная от усталости, в большое кресло, только жадные, неустающие
глаза говорят ему, что она хочет слушать его.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Вот хорошо! а у меня
глаза разве не темные? самые темные. Какой вздор
говорит! Как же не темные, когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?
Хлестаков. Я, признаюсь, рад, что вы одного мнения со мною. Меня, конечно, назовут странным, но уж у меня такой характер. (Глядя в
глаза ему,
говорит про себя.)А попрошу-ка я у этого почтмейстера взаймы! (Вслух.)Какой странный со мною случай: в дороге совершенно издержался. Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?
И точно: час без малого // Последыш
говорил! // Язык его не слушался: // Старик слюною брызгался, // Шипел! И так расстроился, // Что правый
глаз задергало, // А левый вдруг расширился // И — круглый, как у филина, — // Вертелся колесом. // Права свои дворянские, // Веками освященные, // Заслуги, имя древнее // Помещик поминал, // Царевым гневом, Божиим // Грозил крестьянам, ежели // Взбунтуются они, // И накрепко приказывал, // Чтоб пустяков не думала, // Не баловалась вотчина, // А слушалась господ!
Вздрогнула я, одумалась. // — Нет, —
говорю, — я Демушку // Любила, берегла… — // «А зельем не поила ты? // А мышьяку не сыпала?» // — Нет! сохрани Господь!.. — // И тут я покорилася, // Я в ноги поклонилася: // — Будь жалостлив, будь добр! // Вели без поругания // Честному погребению // Ребеночка предать! // Я мать ему!.. — Упросишь ли? // В груди у них нет душеньки, // В
глазах у них нет совести, // На шее — нет креста!
— И так это меня обидело, — продолжала она, всхлипывая, — уж и не знаю как!"За что же, мол, ты бога-то обидел?" —
говорю я ему. А он не то чтобы что, плюнул мне прямо в
глаза:"Утрись,
говорит, может, будешь видеть", — и был таков.