Пел Коновалов баритоном, на высоких нотах переходившим в фальцет,
как у всех певцов-мастеровых. Подперев щеку рукой, он с чувством выводил заунывные рулады, и лицо его было бледно от волнения, глаза полузакрыты, горло выгнуто вперед. На него смотрели восемь пьяных, бессмысленных и красных физиономий, и только порой были слышны бормотанье и икота. Голос Коновалова вибрировал, плакал и стонал, — было до слез жалко видеть этого славного парня поющим свою грустную песню.
Неточные совпадения
—
Всё будет, не бойсь! Колпаки
у меня есть; рубахи и порты вечером будут. Знай работай пока что; я тебя знаю, кто ты есть. Не обижу… Коновалова никто не обидит, потому — он сам никого не обижает. Разве хозяин — зверь? Я сам тоже работал, знаю,
как редька слезы выжимает… Ну, оставайтесь, значит, ребятушки, а я пойду…
— Жениться, где мне! Ежели
у меня запой —
какой же я жених? Нет, так я это. Выключу ее — и потом иди на
все четыре стороны. Место себе найдет — может, человеком будет.
—
Как за что? Книга… вроде
как бы акт полицейский. Сейчас ее читают… судят: Пила, Сысойка…
какие же это люди? Жалко их станет
всем… Народ темный.
Какая у них жизнь? Ну, и…
Как всё это жалостливо
у тебя!
— А кто должен строить жизнь? — победоносно вопрошает он и, боясь, что
у него предвосхитят ответ на вопрос, тотчас же отвечает: — Мы! Сами мы! А
как же мы будем строить жизнь, если мы этого не умеем и наша жизнь не удалась? И выходит, братцы мои, что
вся опора — это мы! Ну, а известно, что такое есть мы…
— Ну что?
Как? Давно? Вот так ты! Свободна? Хорошо! Вот видишь? Я говорил!.. Теперь
у тебя опять есть дорога! Ходи смело! — торопливо изъяснялся перед ней Коновалов,
всё еще стоя
у порога и не разводя своих рук, обнявших ее шею и талию.
Было ясно — он не хотел говорить. Полагая, что такое настроение не продлится
у него долго, я не стал надоедать ему вопросами. Он
весь день молчал, только по необходимости бросая мне краткие слова, относящиеся к работе, расхаживал по пекарне с понуренной головой и
всё с теми же туманными глазами, с
какими пришел. В нем точно погасло что-то; он работал медленно и вяло, связанный своими думами. Ночью, когда мы уже посадили последние хлебы в печь и, из боязни передержать их, не ложились спать, он попросил меня...
Они были во
всех группах: и среди вятичей, и среди хохлов, всюду чувствуя себя на своем месте, но большинство их собралось
у копра,
как у работы — сравнительно с работой на тачках и с киркой — более легкой.
— Каждый раз,
как я бываю
у моря, я
всё думаю — чего люди мало селятся около него? Были бы они от этого лучше, потому оно — ласковое такое… хорошие думы от него в душе
у человека. А ну, расскажи,
как ты сам жил в эти годы?..
Казалось, что зрачки его узких глаз не круглы и не гладки,
как у всех обыкновенных людей, а слеплены из мелких, острых кристалликов.
Товарищ его — высокий и здоровый мужчина, лет 50-ти, с черной, длинной и жидкой, начинающейся с подбородка,
как у всех у них, бородой.
Для своих лет доктор сохранился очень хорошо, и только лицо было совершенно матовое,
как у всех очень нервных людей; маленькие черные глаза смотрели из-под густых бровей пытливо и задумчиво.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и
у окна // Сидит она… и
всё она!..
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели //
У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли
всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, //
Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива,
как Светлана, // Вошла и села
у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был,
как ты, поэт. // В чертах
у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, //
Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во
весь путь молчал.