Горюшина, в голубой кофточке и серой юбке, сидела на скамье под яблоней, спустив белый шёлковый платок
с головы на плечи, на её светлых волосах и на шёлке платка играли розовые пятна солнца; поглаживая щёки свои веткой берёзы, она задумчиво смотрела в небо, и губы её двигались, точно женщина молилась.
Неточные совпадения
Мальчик тихонько подошёл к окну и осторожно выглянул из-за косяка;
на скамье под черёмухой сидела Власьевна, растрёпанная,
с голыми плечами, и было видно, как они трясутся. Рядом
с нею, согнувшись, глядя в землю, сидел
с трубкою в зубах Созонт, оба они были покрыты густой сетью теней, и тени шевелились, точно стараясь как можно туже опутать людей.
Поздно. Справа и сзади обрушились городские
с пожарным Севачевым и лучшими бойцами во главе; пожарный низенький,
голова у него вросла в
плечи, руки короткие, — подняв их
на уровень
плеч, он страшно быстро суёт кулаками в животы и груди людей и опрокидывает, расталкивает, перешибает их надвое. Они изгибаются, охая, приседают и ложатся под ноги ему, точно брёвна срубленные.
Другой раз он видел её летним вечером, возвращаясь из Балымер: она сидела
на краю дороги, под берёзой,
с кузовом грибов за
плечами. Из-под ног у неё во все стороны расползлись корни дерева. Одетая в синюю юбку, белую кофту, в жёлтом платке
на голове, она была такая светлая, неожиданная и показалась ему очень красивой. Под платком, за ушами, у неё были засунуты грозди ещё неспелой калины, и бледно-розовые ягоды висели
на щеках, как серьги.
Он был одет в рубаху серого сукна,
с карманом
на груди, подпоясан ремнём, старенькие, потёртые брюки были заправлены за голенища смазных, плохо вычищенных сапог, и всё это не шло к его широкому курносому лицу, к густой, законно русской бороде, от глаз до
плеч; она обросла всю шею и даже торчала из ушей, а
голова у него — лысая, только
на висках и
на затылке развевались серые пряди жидких волос.
Он смотрел
на неё
с таким чувством, как будто эта женщина должна была сейчас же и навсегда уйти куда-то, а ему нужно было запомнить её кроткую
голову, простое лицо, маленький, наивный рот, круглые узкие
плечи, небольшую девичью грудь и эти руки
с длинными, исколотыми иглою пальцами.
— Видел я его, — задумчиво говорил горбун, шурша какой-то бумажкой в кармане у себя. — Идёт, вздернув
голову, за
плечом чёрный сундучок
с премудростью,
на ногах новые сапоги, топает, как лошадь, и ругает вас…
Тиунов вскочил, оглянулся и быстро пошёл к реке, расстёгиваясь
на ходу, бросился в воду, трижды шумно окунулся и, тотчас же выйдя, начал молиться: нагой, позолоченный солнцем, стоял лицом
на восток, прижав руки к груди, не часто, истово осенял себя крестом, вздёргивал
голову и сгибал спину, а
на плечах у него поблескивали капельки воды. Потом торопливо оделся, подошёл к землянке, поклонясь, поздравил всех
с добрым утром и, опустившись
на песок, удовлетворённо сказал...
— Ой, господи, кто это? — тихонько крикнула она, схватясь за косяк, и тотчас над её
плечом поднялась встрёпанная
голова Никона, сердито сверкнули побелевшие глаза, он рванул женщину назад, плотно прикрыл дверь и — тоже босой, без пояса,
с расстёгнутым воротом пошёл
на Кожемякина, точно крадучись, а подойдя вплоть, грозно спросил...
Слышу я, этот рыжий, — говорить он много не умеет, а только выговорит вроде как по-русски «нат-шальник» и плюнет; но денег с ними при себе не было, потому что они, азияты, это знают, что если с деньгами в степь приехать, то оттоль уже
с головой на плечах не выедешь, а манули они наших татар, чтобы им косяки коней на их реку, на Дарью, перегнать и там расчет сделать.
Казак с великим усилием поднимал брови, но они вяло снова опускались. Ему было жарко, он расстегнул мундир и рубаху, обнажив шею. Женщина, спустив платок
с головы на плечи, положила на стол крепкие белые руки, сцепив пальцы докрасна. Чем больше я смотрел на них, тем более он казался мне провинившимся сыном доброй матери; она что-то говорила ему ласково и укоризненно, а он молчал смущенно, — нечем было ответить на заслуженные упреки.
Это не была Александра Ивановна, это легкая, эфирная, полудетская фигура в белом, но не в белом платье обыкновенного покроя, а в чем-то вроде ряски монастырской белицы. Стоячий воротничок обхватывает тонкую, слабую шейку, детский стан словно повит пеленой и широкие рукава до локтей открывают тонкие руки, озаренные трепетным светом горящих свеч.
С головы на плечи вьются светлые русые кудри, два черные острые глаза глядят точно не видя, а уста шевелятся.
Неточные совпадения
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева
с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
Перед ним торчало страшилище
с усами, лошадиный хвост
на голове, через
плечо перевязь, через другое перевязь, огромнейший палаш привешен к боку.
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин
на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни
на кого и даже не кивнув
головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом
с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит
с собой ужасное оскорбление.
Выйду сейчас, пойду прямо
на Петровский: там где-нибудь выберу большой куст, весь облитый дождем, так что чуть-чуть
плечом задеть, и миллионы брызг обдадут всю
голову…» Он отошел от окна, запер его, зажег свечу, натянул
на себя жилетку, пальто, надел шляпу и вышел со свечой в коридор, чтоб отыскать где-нибудь спавшего в каморке между всяким хламом и свечными огарками оборванца, расплатиться
с ним за нумер и выйти из гостиницы.
В мечтах перед ним носился образ высокой, стройной женщины,
с покойно сложенными
на груди руками,
с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете, легко ступающей по ковру, по песку аллеи,
с колеблющейся талией,
с грациозно положенной
на плечи головой,
с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой.